Шпана на вес золота - Валерий Шарапов

Он не договорил: из подъезда, куда только что нырнула строптивая Гладкова, выходили Масальские, двое на двух ногах: беременная Алена с безногим и безруким мужем Петром.

– Здрасьте, – поздоровался Колька, поднимаясь.

– Здорово, мужики, – поприветствовал чернявый, по-прежнему белозубый Петр, перекидывая козью ногу в другой угол рта, – как сами?

– Помаленьку, – ответил Акимов, отсалютовал Алене: – По здорову ли, Ивановна?

Та улыбнулась, кивнула. Мужа она вынесла в специальной большой плетеной корзине, и ни Сергею, ни Кольке и в голову не пришло предложить ей помощь.

Потому что это была, наверное, самая сильная женщина из всех, которых когда-либо видел Колька. Худощавая, жилистая, со скуластым широким лицом, она всегда ходила в каком-то комбинезоне и платочке, так уж ей было удобно. Не так давно она сумела вставить кое-какие зубы и теперь улыбалась не только своими замечательными чухонскими глазами. После контузии при бомбежке она потеряла слух, а поскольку вообще не была разговорчива, заодно решила и замолчать.

Хотя молчала она далеко не всегда.

Поженились они до войны – малорослый бабник, цыганистый Петр, гармонист и танцор, и высокая, спокойная, при этом страшно ревнивая Алена. Потом, уже в феврале 1945-го, горел Масальский-танкист в своей «коробочке», ноги пропали целиком, от рук до локтей часть уцелела. И как ни орал, как ни ругался – не добили, выходили. Твердо решив домой не возвращаться, Петр сказался одиноким, попал на Валаам. Его участь была все-таки лучше многих, на культяшках можно было ездить, к тому же смастерили ему доску на колесах, на которой он лихо гонял за водкой. Выпив, распевал замечательным голосом песни, за что его очень любили няньки, ему и внимания больше других доставалось – во всех смыслах. Наверное, и по сей день на Валааме памятна эта картина: спокойная, тихая женщина, сошедшая с прибывшего бота, не слыша никаких вопросов и возражений, прочесала «поселок» (бывшую центральную усадьбу монастыря, отведенную под Дом инвалидов войны и труда) и, обнаружив любимого в компании разомлевшей нянечки, учинила такой ор и тарарам, который эти земли не видели от начала времен.

Не устроило Аленку это вот «пропал без вести», каким-то образом, ничего не слыша, паломничала, объехав полстраны, – и вот, отыскав, буквально за ухо – а точнее, на руках – притащила мужа обратно к домашнему очагу. И сейчас по-прежнему зорко следила за его моральным обликом, уж больно певуч был этот побитый жизнью красавец, по-прежнему жгучими были его цыганские глаза, и даже в черно-сивых кудрях не было ни намека на просвет.

Чинно откланявшись, Алена установила корзину на специальную каталку, на манер детской коляски, и супруги отправились дышать свежим воздухом.

– Любит вот. Ценит, – непонятно к чему протянул Акимов, глядя им вслед, – значит, он того стоит.

– Так все того стоят… – ответил Колька скорее своим мыслям и засмущался, стрельнул сигарету.

Некоторое время они просидели в молчании, покурили, потом, распростившись, разошлись.

В это время обе Гладковы, – старшая и младшая, – стыдясь друг друга, изо всех сил старались не смотреть в окошко, демонстрируя то ли глупость, то ли упрямство, то ли характер, то ли все разом.

Отец уже проспался, сидел за столом, закисшими глазами глядя в пустоту, гонял ложкой пустую воду в кружке. Колька подсел к нему:

– Пап. Тут тебе Сорокин передал: зашел бы ты к нему.

– Что это? – вяло спросил отец. – Кто?

– Сорокин.

– Не нужно.

– Нужно, пап. Чтобы ты сам написал…

– Не стану, – прервал его Игорь Пантелеевич.

– Ну как же так, нельзя сдаваться, люди же помочь могут, исправить…

– Все без толку, – упрямо, точно вбивая тупой гвоздь, повторил отец, – только унижаться. Кому это все надо…

– Кому надо, говоришь? – мать вошла в комнату неслышно, как умела только она одна. Тихая, кроткая, она, казалось, всю жизнь заботилась лишь о том, как бы кого не побеспокоить.