Камера смертника - Борис Рудаков

19:57

Как мне сказали, Павлов с готовностью отозвался на предложение опять встретиться с тем самым журналистом. Это меня обнадежило и обрадовало. Но по истечении трех дней руки у меня буквально опустились. Вел осужденный себя теперь иначе – совсем не так, как во время той первой беседы. На его лице была заметна мука, явные следы борьбы с самим собой. Я никак не мог избавиться от ассоциации, что Павлов похож на человека, который вышел в яркий солнечный день после длительного пребывания в непроглядной темноте. Он так же щурился, но старался что-то разглядеть перед собой. Он избегал смотреть мне в глаза, хмурился и морщился. Но между нами по-прежнему была стена. Непрошибаемая, каменная стена.

Я допытывался у него о его готовности рассказать мне о себе. И он соглашался. Я рискнул и спросил его, готов ли он рассказать о совершенных преступлениях. И он опять согласился. И замкнулся. Я решил было, что совершил непростительную ошибку, слишком поспешил. Но потом подумал, что с Павловым все это пройдет, что контакт снова наладится. Ведь он же готов рассказывать. Просто нужно время, чтобы преодолеть этот барьер.

И его рассказ превратился в такую муку для меня, что я начал откровенно отчаиваться. Я тянул из него каждое слово, заходил то с одной стороны, то с другой, выворачивался наизнанку в поисках формулировок, подсказок, доводов. Даже стал записывать на диктофон наши беседы, а потом в гостинице часами прокручивать и прокручивать записи в поисках выхода из создавшегося положения.

Потом я не выдержал и позвонил своему однокласснику психологу Лешке Тихонову. Тот выслушал меня, усмехнулся, что я собираюсь обсуждать такие вещи по телефону. Потом переспросил, в каком городе я нахожусь. Оказалось, что здесь есть человек, которого Лешка хорошо знает и который мне может помочь. Они познакомились на какой-то конференции, у них были родственные научные интересы, и они уже пару лет довольно плотно общаются в Интернете. Лешка взял тайм-аут и позвонил мне минут через тридцать. Его коллега оказался на месте и изъявил желание помочь мне. Лешка продиктовал мне его телефон.

«– …и вы тогда пришли к подъезду его дома с конкретным намерением? Именно убить?

– Да.

– То есть вы шли, понимая, что вот встретите его, достанете пистолет и выстрелите в него?

– Да.

– Подождите, Георгий! Вам лично этот человек ничего плохого не сделал, у вас с ним ничего не связано. Поймите, я ведь хочу понять, как это можно ненавидеть незнакомого тебе человека, с которым тебя ничего не связывает. Вы ведь с ним ни разу в жизни не встречались, никакой личной неприязни у вас нет… И вы готовы его убить. Не мимолетное желание, не…

– Да.

– Послушайте… так у нас ведь ничего не получится… Вы согласились ответить на мои вопросы…

– Я отвечаю.

– А давайте перейдем на «ты»! Так проще будет общаться. Мы ведь почти ровесники, вы старше меня всего на шесть лет. Это же практически одно поколение: росли в одно время, учились в одних школах, черт, на одних девчонок заглядывались… Я очень хочу понять, понимаешь? Это ведь не твоя беда, это беда общества. Ну, так как? На «ты»?

– Нет…»

Щелчок клавиши, остановивший запись, вернул меня в нынешнюю реальность из тягостного, густого и душного от витавшего в воздухе чувства отчаяния и безысходности мира спецучастка.

Психоаналитик Александр Иванович Барсуков, у которого я сидел сейчас дома и который согласился помочь мне по просьбе Лешки Тихонова, оказался моим ровесником и простецким парнем. Хотя, может, это просто профессиональная привычка – общаться в такой манере, которая располагает к раскрытию собеседника, простоте общения и максимальному откровению. Он с ходу, как только я вошел к нему, представился Сашкой, а меня стал звать Борькой. Он потащил меня в свой кабинет, демонстративно сгреб в сторону на журнальном столике груду бумаг, захлопнул ноутбук, показывая всем своим видом, что готов погрузиться в мои проблемы.

– Понимаешь, Борька, – Барсуков упер локти в колени, привычно сцепил пальцы рук замком и прижался к ним губами, – это очень типичная реакция. Я уловил ряд пауз, и именно в тех местах, где и ожидал их уловить. Это, как бы тебе попроще объяснить, типичная картина свернувшегося сознания. Он сейчас как кокон, и тебе этот кокон не прошибить. Видишь ли, это ведь защитная реакция организма, его психики, которая удерживает твоего «палача» от помешательства. Одни падают в обморок, другие теряют рассудок. При длительных реакциях те, кто не теряет рассудок, заворачиваются вот в такой кокон. Или кончают с собой.

– А может быть, этот уход в себя и есть настоящее помешательство?

Я смотрел на Сашку с надеждой. Все-таки он был знаменитым психологом, кандидатом двух наук и имел приличную практику как психоаналитик. Так мне отрекомендовал его мой одноклассник.

– Нет-нет-нет! – замахал руками Барсуков и, легко, одним рывком поднявшись с дивана, заложил руки за спину и стал кружить по кабинету, каждый раз старательно обходя мое кресло. – Сумасшедший, если пользоваться этим не очень внятным термином, воспринимает окружающую действительность в искаженном виде либо полностью подменяет ее собственной, выдуманной или сформировавшейся у него в мозгу действительностью. Здесь же мы имеем барьер.

– То есть ты хочешь сказать, что окружающую действительность он воспринимает адекватно?

– Нет, что ты! О какой адекватности может идти речь? Адекватность есть здоровое равновесие между поступающей в мозг информацией и здоровой реакцией на нее. А у него реакция нездоровая. И беда в том, что сформировалась она окружающей средой. Вот если бы тебе удалось изъять его из этой среды, поместить в некогда привычную, тогда контакт наладился бы быстрее.

– Кто ж мне даст? – усмехнулся я. – Это же колония, да еще спецучасток для смертников. Кроме как из клетки в клетку там не пообщаешься. Так что среду придется принимать как данность.