Змеи и лестницы - Виктория Платова

Под сосной, задрав вверх головы, стояли Ануш и Рузанна. В руках у Рузанны был зажат кусок вырезки, а в руках Ануш – маленькая миска, наполненная темной желеобразной субстанцией. Любимые консервы дурацкого парня, – сходу определил Вересень.

– Вай мэ, Мандаринчик, дорогой! – взывала к кошачьему инквизитору Рузанна, потрясая вырезкой. – Спустись, поешь.

– Спустись, Мандаринчик! – вторила ей Ануш.

– Я бы тоже его угостил. Свинцом, – мрачно бросил Додик.

– Эй! – вполголоса позвал дурацкого парня Вересень.

Вой немедленно прекратился, и наступила тишина. Такая глубокая, что стук упавшей с сосны одинокой сухой шишки показался едва ли не грохотом «шаттла», стартующего с мыса Канаверал. Следом за шишкой на землю спланировал Мандарин – совершенно бесшумно. Проскользнув между Ануш и Рузанной, он бросился к Вересню, вскарабкался на него, обхватил шею лапами и затих.

– Ну, что я говорила! – в голосе жены Додика звучало торжество.

– А я что говорила? – не меньшее торжество звучало в голосе сестры жены Додика.

– Что мы обе говорили, а? – воскликнули женщины хором.

Вересень не особенно прислушивался к их словам: ощущение блаженного тепла в груди вернулось снова и сделало следователя мягким и податливым, как воск. По-хорошему, нужно было сделать дурацкому парню внушение, строго спросить за бесчинства. Но вместе этого Вересень гладил Мандарина по маленькой змеиной голове и глупо улыбался.

Додик же, напротив, был серьезен.

– И что нам теперь делать? – спросил он, обведя глазами скульптурную группу, застывшую у сосны.

– Что? – озадачилась Рузанна.

– Ведь если Боря уйдет, он опять начнет орать, так?

– Пусть тогда не уходит. Побудет до вечера, – предложила Ануш. – Может, кот успокоится.

– Вообще-то, я работаю, – Вересень почесал у дурацкого парня за ухом. – И до вечера мне еще нужно смотаться в пару мест.

– Вот видите! Плохая идея, женщины. А нужна хорошая.

– Что же ты предлагаешь?

– Пусть забирает кота с собой! – выпалил Додик.

Из рук Рузанны выпала вырезка:

– Да ты что? Что мы детям скажем? Они же его любят!

– И я их люблю, – не сдавался Додик. – И не хочу, чтобы они стали погорельцами. Потому что нас сожгут к чертовой матери. Или пристрелят кота. Возьмете грех на душу?

Губы Додиковой жены затряслись, и она непременно расплакалась, если бы не Ануш. Старшая сестра, как и положено, оказалась мудрее младшей. Она положила руку на плечо Рузанне и тихо, но твердо произнесла:

– Я же говорила: это любовь с первого взгляда. Нельзя стоять у нее на пути, Рузочка.

– Этого кота мы взяли потому, что он тебе понравился, – дожимал со своей стороны Додик. – Тебе, а не детям. У них еще две кошки есть. И две собаки. И мы с тобой. И дедуля с бабулей. И любимая тетя Ануш. И двоюродные братья – Грачик и Фрунзик. И Ашот.

Напоминание о патриархе Ашоте, готовом проклясть все семейство, и решило исход дела.

– Пусть забирает. Я согласна, – сдалась Рузанна.

– Я с самого начала была согласна, – Ануш подмигнула Вересню и дурацкому парню. – Осталось только узнать, согласен ли Боря-джан.

Три пары глаз уставились на Вересня: умоляющие – Додика, вопрошающие – Рузанны и все понимающие – Ануш. А до Вересня только сейчас стал доходить смысл решения, принятого на импровизированном семейном совете: кажется, ему готовы отдать дурацкого парня! Прямо сейчас, без всяких предварительных условий. Первым желанием Бори было немедленно бежать вместе с Мандарином в охапке: вдруг семейный совет передумает? Но со стороны это выглядело бы глупо: здоровый тридцатишестилетний мужик пятится к калитке, крепко прижимая к себе кота.

Глупо и невежливо.

Нужно взять паузу и постараться, чтобы эти милые, чудесные люди не заметили его детского ликования.

– В принципе, я согласен, – прочистив горло, сказал Вересень. – Тем более, что мы с Мандарином нашли общий язык и подружились. И со своей стороны обязуюсь холить его и лелеять. Чтобы у меня ему жилось не хуже, чем здесь. Хотя это будет непростой задачей.

– Ты уж постарайся, Боря-джан, – снова всхлипнула Рузанна.

– Вот чего ты ревешь? – прикрикнул Додик на жену. – Не на войну кота провожаем! Все будет хорошо.

Упоминание о войне придало новое направление мыслям Рузанны:

– Работа у тебя опасная. Вдруг с тобой что-то случится?

– Да какая же опасная? – Вересень не на шутку перепугался, что дурацкого парня могут отнять. – Опасная у оперов. А у меня, в основном, бумажная. Протоколы, экспертизы, то да се. Не бей лежачего, короче.

– А в командировки ездишь?

– Раз в три года на три дня. Это максимум.

– Если что… Если командировка… Я могу с котом посидеть, – вклинился Додик.

– Тебе лишь бы из дому смыться, сиделец, – осадила мужа Рузанна.

А Вересень вспомнил о том, какое впечатление производит дурацкий парень на людей. И это – совершенно магическое – впечатление настолько сильно, что, если Вересень и впрямь отправится в командировку через год-другой, то очередь из желающих присмотреть за Мандарином растянется до Владивостока.

– Я бы хотел… Немного компенсировать расходы, так сказать. Вы ведь его в питомнике купили… Это, наверное, недешево.

– Совсем дурак? – повторил Додик уже знакомую Вересню фразу. – Мы котами не торгуем. Просто отдаем тому, кого он любит. Это правильно.

– Правильно, – вздохнула Рузанна.

– Правильнее и быть не может, – улыбнулась Ануш.

Через десять минут дурацкий парень вместе с Вереснем уже сидели в машине Додика. Кошачью метрику и ветеринарный паспорт Вересень сунул во внутренний карман пиджака, а на заднее сиденье Рузанна поставила пакет с «приданым» Мандарина: лоток, лежак, уже обжитой кенгурятник и любимая миска с надписью «dinner party».

– Я там консервы положила, – Рузанна вытерла глаза краешком кофты. – Телятина, тунец и курица с ананасом…

– Ладно. Долгие проводы – лишние слезы, – изрек Додик и завел двигатель. – От винта!..

Всю обратную дорогу он поглядывал на дурацкого парня, свернувшегося калачиком на руках Вересня, и через равные промежутки времени выдавал одну и ту же фразу:

– Ты смотри! Молчит!

И лишь на подъезде к «Академической», где Вересень оставил машину, неожиданно спросил:

– Может, ты ему наркоту давал?

– Совсем уже? – Вересень едва не задохнулся от возмущения. – Как только в голову пришло?

– Ну, а чего?