Идущие на смерть приветствуют тебя - Данила Комастри Монтанари

— Хорошо, одалживаю, — закончил разговор сенатор. — А теперь иди!

— А сверху накину твой короткий плащ с капюшоном. Спасибо, хозяин, я буду великолепен.

Аврелий отвернулся, ожидая, когда наконец закроется дверь за наглым секретарем. Но, так и не услышав никакого шума, обернулся и не поверил своим глазам — Кастор стоял на том же месте.

— Хозяин, туника очень красивая, но ее нечем закрепить на плечах. Наверное, неприлично ходить полуобнаженным…

— Возьми две пряжки из моей шкатулки, Кастор, и исчезни! — взорвался Аврелий в полном отчаянии.

Оставшись наконец один, патриций отпил пива и растянулся на ложе, вернувшись мысленно к тому периоду своей жизни, о котором, казалось, уже забыл.

Рыжий жрец, жертвоприношение богам… Рождение сына — маленького Публия… Обиды, обманы, безразличие… Что испытал бы он сейчас, вновь увидев ее?

— Никого не принимает! — грубо ответил привратник.

— Меня примет! — властно возразил сенатор.

Слуга оставил его ожидать, даже не предложив сесть, и удалился с подозрительным видом.

Публий Аврелий окинул взглядом большой темный атрий.

Персонажи несколько поблекших фресок на мифологические сюжеты, казалось, с дружеским участием и некоторой неловкостью подмигивают ему. Вот на изображении Циклопа следы от копоти лампады, которую он, Аврелий, запустил в него однажды в пылу ярости. Их так до сих пор и не удалось очистить до конца…

— Ты здесь, — произнес кто-то за его спиной. И в голосе не слышалось удивления, только констатация факта.

Патриций обернулся. Да, это была она… Но как изменилась!

— Не смотри на меня так, будто я — призрак! — с нескрываемым раздражением произнесла женщина.

— Все тот же милый характер! — отметил Аврелий, следуя за ней в комнату.

Фламиния опустилась на стул с высокой спинкой и налила вина.

— Я изменилась, знаю. Видела, как ты посмотрел на меня. И не думай отрицать. Твое утонченное воспитание всегда раздражало меня. Кстати, я вернулась в Рим тайком, поэтому прошу никому об этом не сообщать. Я не собираюсь, разумеется, бывать на публике, — проговорила женщина, коснувшись своего рябого, в оспинах лица.

— Ты долго болела… — тихо проговорил патриций.

— Мало кто выживает после таких хворей, но у меня дубленая шкура, ты ведь знаешь.

Аврелий вновь посмотрел на это лицо, которое помнил таким прекрасным, в эти ледяные глаза, которые уже тогда начал ненавидеть.

— Скажи, что тебе нужно, и уходи! — воскликнула Фламиния, отпив глоток мульсы.[53]— Не хочу никого принимать. В том числе и некоего сенатора.

— С Хелидоном ты, однако, виделась, — спокойно заметил Аврелий.

— Хочешь знать о нем? — прошипела Фламиния. — Тут все ясно: хоть и некрасивая и изуродованная, я еще достаточно богата, чтобы купить себе, если захочу, самого востребованного в Риме мужчину.

— Он часто бывал здесь? — спросил сенатор.

— Дважды, и нетрудно понять, что приходил только потому, что был вынужден. Он знал, что не может отказать мне, — проговорила женщина, подавляя злость. — Так или иначе, мне сразу надоело. На арене он лучше, чем в постели, а в последний раз вообще дал осечку.

— Как всегда, строга в своих суждениях, — заметил Аврелий. — Скажи мне, ты видела, как он умер?

— Да, я сидела на трибуне весталок. Старшая жрица любезно разрешает занять там место, когда мне хочется присутствовать на боях. Я не заплакала, если тебе интересно, увидев, как он рухнул на землю.

Патриций промолчал.

— Ну вот, ты узнал, что хотел. Теперь уходи. Тебя проводят, — резко проговорила матрона.

— Не нужно, Фламиния, я помню дорогу.

И Аврелий ушел не обернувшись.