В ожидании дождя - Деннис Лихэйн

Миссис Доу сказала:

— Мистер Кензи, можно вас спросить?

Я посмотрел на нее:

— Конечно.

Она поставила чайную чашку на блюдечко.

— Дело в некрофилии?

— Что?

— Этот ваш интерес к моей дочери. — Она протянула руку и провела пальцами по поверхности кофейного столика.

— Э-э, нет, мэм.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Так в чем же тогда дело?

— По правде сказать, мэм, я и сам толком не знаю.

— Пожалуйста, мистер Кензи! Хоть какая-то идея у вас должна быть. — Она разгладила подол своей рубашки. Внезапно я почувствовал себя крайне неловко. Стены комнаты словно сжались вокруг меня. Я ощущал собственное бессилие. Ну как я мог в нескольких словах описать желание исправить зло, жертве которого уже ничто не поможет? Как объяснить внезапные порывы, которые направляют, а зачастую и определяют нашу жизнь?

— Я все еще жду ответа, мистер Кензи.

Я беспомощно поднял руку, признавая абсурдность ситуации.

— Она показалась мне человеком, игравшим по правилам.

— И что же это за правила? — спросил доктор Доу.

— Правила жизни в обществе, наверное. Она работала, открыла общий с женихом банковский счет, откладывала деньги на будущее. Одевалась и говорила так, как должны одеваться и говорить люди, — если следовать советам Мэдисон-авеню. Купила «короллу», хотя мечтала о «камри».

— Не совсем понимаю вас, — сказала мать Карен.

— Она играла по правилам, — повторил я. — А жизнь все равно ее раздавила. Я только хочу знать, было ли все произошедшее случайностью.

— Ага, — выдохнула Кэрри Доу. — И хорошо нынче оплачивается борьба с ветряными мельницами, мистер Кензи?

Я улыбнулся:

— На жизнь хватает.

Она задумчиво посмотрела на стоявшую справа от нее чайную посуду.

— Ее похоронили в закрытом гробу.

— Мэм?

— Карен, — сказала она, — похоронили в закрытом гробу, потому что то, что от нее осталось, нельзя было показывать публике. — Она взглянула на меня, и глаза ее влажно блеснули в тускнеющем свете. — Понимаете, даже способ, каким она покончила с собой, был направлен против нас. Она лишила своих друзей и свою семью последнего шанса увидеть ее, оплакать как полагается.

Я не знал, что на это сказать, и поэтому промолчал.

Кэрри Доу устало махнула рукой:

— Когда Карен потеряла Дэвида, а потом работу и квартиру, она пришла к нам. За деньгами. За крышей над головой. К тому моменту она уже явно принимала наркотики. Я отказалась — не Кристофер, а именно я — финансировать ее наркозависимость и ее жалость к себе. Мы продолжали оплачивать услуги ее психиатра, но решили, что ей пора научиться стоять на собственных ногах. Возможно, мы совершили ошибку. Но, повторись эта ситуация, думаю, я снова поступила бы так же. — Она наклонилась вперед, жестом пригласив меня приблизиться к ней. — Как вы думаете, это было жестоко с моей стороны?

— Не обязательно, — сказал я.

Доктор Доу снова хлопнул в ладоши, и в недвижимом воздухе комнаты хлопок этот прозвучал громче выстрела.

— Ну, все было просто восхитительно! Не припоминаю, когда в последний раз я так веселился. — Он встал, протянул руку. — Но все хорошее рано или поздно подходит к концу. Мистер Кензи, спасибо за красивый сказ, надеюсь, вы со своими менестрелями еще не раз пожалуете к нашему двору.

Он открыл дверь и встал на пороге.

Его жена осталась сидеть, где сидела. Налила себе еще чаю. Перемешивая сахар, она сказала:

— Счастливого пути, мистер Кензи.

— До свидания, миссис Доу.

— До свидания, мистер Кензи, — лениво и напевно произнесла она, наливая в чашку сливки.

Доктор Доу повел меня через вестибюль, и только тут я увидел фотографии. Они висели на дальней стене, слева от входа. Когда я входил, чета Доу блокировала мне обзор с обеих сторон, да и вели они меня быстро, ослепив своей вежливостью и жизнелюбием, так что заметил я их только сейчас.

Их было штук двадцать, не меньше. На большинстве из них — доктор и миссис Доу, чуть помоложе, чем сейчас, держащие ребенка, целующие ребенка, смеющиеся вместе с ребенком. И ни на одной из них ребенок не выглядел старше четырех лет.

На некоторых снимках я узнал Карен — совсем юную, с брекетами на зубах, с неизменной улыбкой и идеальной кожей. Весь ее облик словно был окутан аурой нетронутой, свойственной верхушке среднего класса безукоризненности, которая в свете произошедшего показалась мне покровом, наброшенным на отчаяние. На других фотографиях я разглядел высокого и стройного молодого человека. Залысины у него на голове от снимка к снимку разрастались, и настолько стремительно, что точно определить его возраст я бы затруднился — наверное, лет около двадцати. Брат доктора, решил я. Оба отличались своеобразным овалом лица, напоминающим сплюснутое сердечко, и пронзительным, бегающим взглядом — словно постоянно что-то искали. Из-за этого каждое изображение производило одинаковое впечатление — будто фотограф запечатлел человека за секунду до того, как он перевел взгляд на что-то другое.

Я уставился на увешанную фотографиями стену:

— Доктор, у вас есть еще одна дочь?

Он шагнул, оказавшись рядом со мной, и легонько подхватил мой локоть ладонью:

— До Пайк сами доберетесь, мистер Кензи, или подсказать вам дорогу?

— Сколько ей сейчас? — спросил я.

— Потрясающий кашемир, — сказал доктор Доу. — Из «Нейман Маркуса»?

Он развернул меня к двери.

— Из «Сакса», — сказал я. — А молодой парень кто? Брат? Сын?

— «Сакс», — удовлетворенно повторил он. — Мог бы и сам догадаться.

— Доктор, кто вас шантажирует?

Его радостные глаза заплясали.

— Следите за дорогой, мистер Кензи. Сейчас много сумасшедших за рулем.

Да и в этом доме долбанутых хватает, подумал я, когда он мягко выпихнул меня за порог.