Комната в башне - Джулия Веллсли

В такое раннее время Памела наверняка еще не успела никуда уйти, скорее всего, она и не проснулась и наговорит мне много резкостей в своем духе, когда я ее разбужу своим звонком. Но даже самые обидные упреки, услышанные от преданной подруги, принесли бы мне сейчас несравнимо большее успокоение, чем насквозь фальшивые заверения в сочувствии из уст обитателей Лонг Барроу.

Услышав на лестнице тяжелые шаги Веннера, я решительно двинулась навстречу.

— Ну, как мы себя чувствуем? Ужасные привидения в белых тапочках вас больше не беспокоили, или вы думаете, они все еще прячутся под вашей кроваткой? — хозяин оглушительно расхохотался, довольный своей, как ему казалось, остроумной шуткой.

— Спасибо, мне гораздо лучше, — я даже не улыбнулась. — Очень сожалею, что разбудила всех своим криком.

— Да что вы, будьте проще! Немудрено увидеть во сне какую-нибудь дрянь после ваших приключений по дороге в Куллинтон… Похоже, воскресной газеты нам сегодня не видать, — добавил он, выглянув в приоткрытую дверь. — И в церковь мы тоже не поедем.

— Мистер Веннер, — я почти поймала его за рукав, когда он направлялся в столовую. — Можно мне позвонить из вашего, кабинета?

— Разумеется, а почему вы спрашиваете? Я бы сказал, немного рановато для звонков, но дело ваше. Вы же знаете, где стоит телефон.

— Кабинет не заперт?

— Вот рассмешили! Да я его вообще никогда не запираю. Посудите сами, что мне там прятать? Стаканчик виски я могу опрокинуть и в другом месте, а из порнографических журналов я уже давно вырос, ха-ха!

Снова не присоединившись к его жизнерадостному смеху, я быстро поднялась наверх. Дверь действительно не была заперта. Я прикрыла ее за собой, подбежала к столу и со вздохом облегчения подняла трубку.

Телефон молчал. Ни щелчка, ни гудков.

Удрученная настолько, что не было сил даже чертыхнуться, я медленно спустилась в столовую.

— К сожалению, телефон не работает, — сообщила я Веннеру, как раз наливавшему себе чай. Он нисколько не удивился, даже не поднял головы.

— Да-да, бывает. Может, сильный ветер ночью повредил провода. Стоит ли волноваться из-за таких пустяков? К вечеру починят, а может быть, и раньше. Не берите в голову, милая.

— Но у меня очень срочное дело, — слезы застилали мне глаза. — Моя подруга ждет звонка и очень беспокоится. Вы и представить себе не можете, что произойдет, если я сегодня не свяжусь с ней!

— Что ж, мне вас очень жаль, — Веннер аккуратно намазал масло на толстый кусок хлеба, тщательно разровнял ножом, оглядел со всех сторон и, прищурившись, откусил. — Но мы ничем не можем помочь. Не стану же я посылать Мэйкинса в город в такой туман — это сущее безумие. И не вздумайте никуда отправляться пешком! Вчера вы уже имели возможность убедиться, к чему это приводит, — он с шумом отхлебнул из чашки.

Я смотрела на него с ненавистью.

— Сядьте, подкрепитесь как следует, и мир предстанет перед вами совсем в другом свете.

«Чтоб ты подавился», — подумала я, усаживаясь за стол и придвигая к себе тарелку.

Хлеб застревал в горле, вареное яйцо было похоже на теплую резину, но я заставила себя немного поесть, чувствуя, что силы еще понадобятся.

Что же делать? Если не случится чудо и погода сегодня же не переменится, о поездке в город нечего и думать. Я отрезана от всего мира.

— Если уж говорить о вчерашнем происшествии, — ядовито вставила я, — то пешком мне пришлось идти только потому, что не было возможности поехать на лошади.

— Это почему же, позвольте узнать?

— Конюшня была заперта на замок. Не могла же я вытащить пони через окошко.

— Надо же, как странно, — Веннер озабоченно поморщился. — Наверное, Мэйкинс запер перед тем, как мы уехали. Я с ним, негодником, сегодня же поговорю. У нас в округе нет конокрадов.

На это мне нечего было возразить.

Вошли миссис Веннер и Мэри. Дочь, как обычно, молчала, мать же извергла настоящий словесный поток по поводу ночного происшествия и умолкла только с приходом Тарквина. По-видимому, обсуждать эту тему при нем ей было неловко.

Мы продолжали есть молча, каждый был погружен в свои мысли. Обстановка стала столь тягостной, что я несколько раз пыталась начать разговор, но тщетно: мне никто не отвечал. Наконец, Тарквин немного оживился, услышав о котятах в конюшне:

— Что вы говорите, я тоже хочу посмотреть! Какого же они цвета?

— Все разные: один— черный, другой — черно-белый, третий — полосатый, четвертый — серый, а пятый, самый хорошенький, — пятнистый, как черепашка.

— Это просто прелесть, — протянул Тарквин, одарив меня своей дежурной ослепительной улыбкой.

За всю жизнь у меня не было такого длинного воскресенья, как это. Все утро я провела в своей комнате, занимаясь уборкой. Вчерашнюю промокшую одежду я положила у самой двери, чтобы не забыть отнести ее на кухню, в корзину с грязным бельем.

После унылого обеда, прошедшего, как и завтрак, в полном молчании, я вернулась в комнату и тщетно пыталась поймать какую-нибудь интересную передачу или концерт. Приемник, слава Богу, не замолк, как телефон, но выдавал только политические сводки и эстрадные шлягеры.

Вечером Веннер долго играл с Тарквином в шахматы, Тарквин в конце концов выиграл. Потом хозяева, как нередко бывало, попросили меня сыграть что-нибудь. На сей раз это прозвучало, как жест великодушного примирения: мол, забудем все недоразумения и доставим друг другу приятное.

Неожиданно для себя самой я приняла решение сыграть на Гварнери. Это показалось единственным способом преодолеть охватившее меня в последнее время жуткое ощущение потерянности и одиночества. Музыка, и только она, может вернуть меня к жизни.

Я побежала наверх, дрожащими от волнения руками открыла шкаф и бережно вынула футляр. Когда я, прикрыв глаза, коснулась смычком струн, по всему телу разлилось магическое тепло. Семь долгих месяцев я ждала этого момента!

Взглянув на благообразные, застывшие лица супругов Веннер, я решила сделать уступку их музыкальным вкусам и сыграть «Дунайский вальс» в упрощенной, слезливой обработке. Пусть это и была насмешка, они не могли ее заметить. Они, но не Тарквин, выражение глаз которого мгновенно изменилось.

А потом не стало ни мрачного Лонг Барроу, ни кошмаров прошлой ночи, ни сгустившегося вокруг тумана. Забыв о слушателях, я продолжала играть для себя. Музыка уносила меня в заоблачные выси, она переливалась, как морская гладь на солнце, и взрывалась каскадами фейерверка. В таком экстазе я провела, наверное, больше часа.

Когда заболели пальцы, я опустила смычок и вернулась на грешную землю.

Мои слушатели вяло и недружно зааплодировали. Похоже, я их просто слишком утомила, не рассчитав время, да и пьесы оказались чересчур сложными.

Только Тарквин выглядел странно оживленным. На секунду мне опять померещилось в лихорадочном блеске его больших глаз что-то тяжелое, неприятное — может быть, зависть? Но я могла и ошибаться.