Блондинка в озере. Сестричка. Долгое прощание. Обратный ход - Реймонд Чандлер

Я растянулся в алюминиевом шезлонге, зажег трубку и стал покуривать, размышляя, какого черта я здесь делаю. Роджер Уэйд явно мог держать себя в руках, когда хотел. Встречу с Лорингом он провел на высоте. Я бы, пожалуй, понял, если бы он заехал Лорингу по его острому подбородочку. Конечно, это было бы против правил, но Лоринг позволил себе гораздо больше.

По правилам — пока их не отменили — нельзя в комнате, полной народу, угрожать человеку и бить его по лицу перчаткой, особенно если рядом стоит твоя жена и ты фактически обвиняешь ее в том, что она погуливает. Если учесть, что Уэйд только что вышел из крепкой схватки с крепкими напитками, он оказался на высоте. И даже более того. Правда, я не видел его пьяным. Не знаю, каков он в пьяном виде. Я даже не был уверен, что он алкоголик.

Разница тут большая. Тот, кто иногда просто выпивает лишнего, в пьяном виде остается сам собой. Алкоголик — настоящий алкоголик — абсолютно меняется.

Угадать, как он себя поведет, невозможно. Можно лишь точно сказать, что вы столкнетесь с совершенно незнакомым человеком.

Позади раздались легкие шаги. Эйлин Уэйд спустилась с террасы и села рядом на краешек шезлонга.

— Ну, что вы скажете? — спросила она спокойно.

— О джентльмене, который любит помахать перчатками?

— Да нет. — Она нахмурилась. Потом засмеялась. — Ненавижу, когда устраивают сцены. Хотя врач он прекрасный. Он уже закатывал такие сцены чуть ли не всем нашим соседям. Линда Лоринг не потаскуха. И выглядит, и разговаривает, и держится по-другому. Не знаю, почему д-р Лоринг так себя ведет.

— Может, он бывший пьяница, — сказал я. — Многие после лечения впадают в ханжество.

— Возможно, — сказала она и стала смотреть на озеро. — Как здесь тихо. Казалось, писателю должно быть здесь хорошо — если писателю вообще бывает где-нибудь хорошо. — Она обернулась ко мне. — Значит, Роджер вас не уговорил?

— Смысла нет, м-с Уэйд. Ничем не могу помочь. Я ведь уже объяснял.

Чтобы вовремя прийти на помощь, надо не спускать с него глаз ни на минуту. А это невозможно, даже если забросить все другие дела. Человек может сорваться с цепи в мгновение ока. Кстати, по-моему, на него это не похоже. Он мне кажется вполне уравновешенным.

Она взялась за край соседнего шезлонга и подалась вперед.

— Если бы он дописал книгу, все, наверное, уладилось бы.

— Тут я не могу ему помочь. — Она смотрела вниз, себе на руки.

— Можете, раз он вам верит. Это самое главное. Или вам противно жить у нас и получать за это деньги?

— Ему нужен психиатр, м-с Уэйд. Только хороший, не шарлатан.

Она встрепенулась.

— Психиатр? Зачем?

Я выбил пепел из трубки и подержал, чтобы она остыла.

— Я, конечно, дилетант, но могу сказать. Ему кажется, что в подсознании у него скрыта какая-то тайна, и он не знает какая. Это может быть сознание вины — собственной или чужой. Он считает, что пьет оттого, что не может вспомнить. Наверное, это событие произошло, когда он был пьян, вот он и напивается, чтобы снова впасть в это состояние, в полную отключку. Это задача для психиатра. Дальше. Если это не так, тогда он напивается просто потому, что любит пить или не может с собой справиться, а тайну выдумал себе в оправдание. Но писать и уж, во всяком случае, закончить книгу, он не может из-за пьянства. Итак, вывод: не может дописать, потому что сам оглушает себя выпивкой. А если наоборот?

— Нет, это — нет, — сказала она. — Роджер очень талантливый. Я совершенно уверена, что его лучшие книги еще впереди.

— Я же сказал, что рассуждаю, как дилетант. Вы как-то заметили, у меня в гостях, что он, может быть, разлюбил свою жену. А если и тут наоборот?

Она поглядела в сторону дома, потом повернулась к нему спиной. Я поглядел туда же. В дверях стоял Уэйд и смотрел на нас. Я увидел, как он зашел за стойку бара и стал доставать оттуда бутылку.

— Не останавливайте его, — быстро сказала она. — Никогда этого не делаю. Никогда. Наверное, вы правы, м-р Марло. Делать нечего — он должен сам от этого избавиться.

Трубка остыла, я спрятал ее в карман.

— Раз уж мы так глубоко копаем — как насчет моего вопроса?

— Я люблю своего мужа, — просто сказала она. — Может быть, не так, как в молодости. Но люблю. Молодость бывает только раз. Человек, которого я тогда любила, умер. Погиб на войне. У него, как ни странно, были те же инициалы, что у вас. Теперь это не важно — правда, иногда мне кажется, что он не умер. Тело так и не нашли. Но это часто случалось. — Она пристально и испытующе взглянула на меня.

— Иногда — не часто, конечно, — в тихом баре, или в пустом вестибюле хорошей гостиницы, или на пароходной палубе, рано утром или очень поздно вечером, мне начинает казаться, будто он ждет меня где-то в тени, в уголке, и я сейчас его увижу. — Она помолчала, опустив глаза. — Это так глупо, мне даже стыдно. Мы очень любили друг друга — той безумной, непонятной, невероятной любовью, которая бывает раз в жизни.

Она умолкла, словно в забытьи, глядя на озеро. Я снова обернулся к дому. Уэйд стоял в дверях со стаканом в руке. Я перевел взгляд на Эйлин. Для нее я сейчас не существовал. Я встал и пошел к дому. Стакан в руке Уэйда был налит до краев. Глаза у него были нехорошие.

— Как продвигаются дела с моей женой, Марло? — Губы у него дернулись.

— Я за ней не ухаживаю, если вы об этом.

— Именно об этом. Вы тут вечером лезли к ней целоваться. Много про себя воображаете. Не выйдет, приятель. Нос не дорос.

Я хотел его обойти, но он загородил путь широким плечом.

— Не торопитесь, старина. Посидите еще. У нас в гостях так редко бывают сыщики.

— Скоро совсем не будет, — сказал я. Он запрокинул стакан и, отпив глоток, нагло ухмыльнулся.

— Рано вы начали, сопротивляемость у вас низкая, — заметил я. — Впрочем, что толку в словах.

— О'кей, дорогой воспитатель. Неужели не слыхали, что пьяницу воспитывать — гиблое дело? Пьяницы не перевоспитываются, друг мой. Они разлагаются. Местами это очень противно. — Он снова поднес стакан к губам и допил почти до дна. — А местами жутко. Но говоря изысканным языком нашего милейшего доктора Лоринга, этой паршивой сволочи с черным саквояжем, оставьте в покое мою жену, Марло. Конечно, вы на нее положили глаз. Все кладут. Хотите с ней переспать. Все хотят. Проникнуть в ее мечты, ощутить аромат ее воспоминаний. Может, и я хочу. Но проникнуть некуда, приятель. Там пусто, пусто, пусто. Останетесь один в темноте.

Он допил и перевернул стакан вверх дном.

— Вот так, Марло. Пусто. Ничего там нет. Уж я-то знаю.

Поставив стакан на край стойки, он зашагал к лестнице, стараясь держаться прямо. Опираясь на перила, поднялся на несколько ступенек, остановился и сверху посмотрел на меня с невеселой улыбкой.