Добрые слуги дьявола - Кармен Посадас

«Согласно определению, приводимому Гаем Фортурийским в его «De alia jactione», слово «аристотикия» означает «лучшая судьба», или «судьба лучших». Этимология этого слова прозрачна и понятна даже школьнику. «Аристос» означает «лучший», а «эутикия» — «счастливая судьба, везение». В свою очередь, «какотикия» значит «плохая судьба», и оба термина — «какотикия» и «аристотикия» — в отличие от случайных капризов фортуны — подразумевают не единичный факт, а совокупность событий, невероятно длинную последовательность удач (или, в случае какотикии, — невезений).

Что порождает эти удивительные цепочки фортуны, столь часто встречающиеся в истории, литературе и жизни?» — собирался написать автор, но придержал перо. Он сделал это не только в переносном, но и в самом буквальном смысле, потому что содержимое красных папок писалось действительно гусиным пером: ведь, помимо информации, были необходимы некоторые театральные детали — для придания соответствующего колорита работе, которой он сейчас занимался. Что делаешь — делай хорошо… не так ли, Вагнер?

И Вагнер, оказавшийся поблизости, сначала выгнул спину, а потом покрутил хвостом — потому что именно так ведут себя своенравные коты, в особенности когда они чем-то недовольны или умирают со скуки.

«Поскольку человеческие существа тщеславны, — продолжал писать этот человек, — то предпочитают думать, что удача — это следствие их таланта, а невезение зависит от капризов фортуны. Если обратиться к литературе, то можно увидеть, что о счастливой судьбе написано ничтожно мало, чего нельзя сказать о ее менее привлекательной сестре. Таким образом, любопытный читатель мог бы набрать сотни цитат о какотикии, потому что судьба (в особенности несчастливая) всегда интересовала и беспокоила человека.

Вот некоторые известные высказывания о какотикии.

Не говоря уже о знаменитой пословице «беда не приходит одна» (кстати, упомянутой в «Дон-Кихоте»), можно найти многочисленные высказывания о невезении во многих литературных произведениях. Например, в «Гамлете» (акт IV, сцена V) Офелия сетует на то, что беды «приходят не поодиночке, а легионами». Можно назвать целую плеяду самых разнообразных писателей, интересовавшихся какотикией, — таких, как Марк Твен, Валье Инклан, Стерн и Кьеркегор. Однако достаточно будет процитировать строки из юмористического стихотворения Генриха Гейне о госпоже Неудаче. «С долгим и страстным поцелуем, — пишет автор «Интермеццо», — мадам Злая Судьба садится на нашу постель и начинает вязать чулок».

— Что с тобой, Вагнер? — спросил писатель. Он уже два месяца жил с этим желтоглазым котом: однажды вечером, вскоре после смерти его старого, уже слепого и беззубого шотландского терьера, кот увязался за ним на улице. Писатель хорошо помнит, когда они познакомились, потому что как раз в тот день он получил необычный заказ, над которым в настоящее время работал… странное совпадение. «Я обращаюсь к вам, потому что у меня нет альтернативы, — услышал он от заказчика постановки, — я знаю, что вы в Мадриде всего несколько месяцев и мне следовало бы не беспокоить вас некоторое время. Но сейчас я все объясню, и тогда, несомненно, вы согласитесь взяться за это дело. А денег я не пожалею, можете быть уверены: меня всегда интересует лишь результат. Как добиться его — решайте сами. По мне — так можете организовать катарсис по-гречески, разыграть психологическую драму, как в прошлый раз, или подписать договор с дьяволом. И то и другое мне по душе, вы же знаете, как я ценю эстетику. И эффективность, само собой».

«Ох уж эти старые знакомые, — подумал тогда писатель, — почему они не остаются тенями, в которые мы пытаемся их превратить? Требования, капризы, эмоциональный шантаж — единственное, чего можно ждать от прошлого и его обитателей».

* * *

Этот кот появился в жизни Паньягуа, когда он пробыл в городе едва месяц. С того самого дня, несмотря на скверный характер животного, писатель стал привязываться к нему.

— У тебя не болит живот, Вагнер? Иди к папочке.

Однако Вагнер терпеть не мог, когда кто-нибудь называл себя его «папочкой»; он фыркнул и гордо удалился по коридору. Писатель принял дерзкую выходку с ностальгическим терпением. «Такой же вредный, как мой старый Макдуф», — подумал он, вспоминая своего дряхлого шотландского терьера, и вновь принялся за работу.

Бог знает, в чем состояла эта его работа, но, судя по материалу, лежавшему на его столе, и тому, что он писал, должно быть, это чрезвычайно добросовестный человек — из тех, кто, взявшись за дело, увлекается им и в конце концов стремится сделать из него шедевр. Ведь иначе как объяснить то, что он так старается ради осуществления обычного телевизионного розыгрыша?