Смертельная игра - Фрэнк Толлис

Ее волосы были туго стянуты на затылке, всегда нахмуренные брови, говорили о ее серьезности. В ней не было наивности или беззаботности, обычно свойственных молодым девушкам.

Либерман услышал, как закричал мужчина за стенами смотровой. Он привык к подобным звукам в больнице, но его беспокоило, что эти полные муки вопли, казалось, порожденные, какой-то изощренной пыткой, могли испугать его новую пациентку.

Женщина закашлялась, прикрыв рот левой рукой, правая же оставалась неподвижной — она покоилась на ее колене ладонью вверх, полусогнутые пальцы напоминали лепестки увядающего цветка.

Крик прекратился.

— Если позволите, — проговорил Либерман, — я хотел бы осмотреть вашу руку, мисс Лидгейт.

— Пожалуйста. — Голос ее был мягким, но немного хрипловатым, вероятно, вследствие непрекращающегося кашля.

Либерман закатал правый рукав ее платья. Рука была тонкая, даже худая, а под прозрачной, как папирус, кожей хорошо была видна сеть переплетающихся вен.

— Не могли бы вы закрыть глаза? Теперь скажите мне, если что-нибудь почувствуете.

Либерман начал слегка постукивать карандашом по ладони, запястью, постепенно двигаясь выше, но никакой реакции не последовало. Когда он дошел почти до плеча, она неожиданно вздрогнула и сказала:

— Да, здесь я что-то чувствую.

Продолжая постукивать вокруг этого места, Либерман понял, что паралич произошел совершенно неожиданно. Как будто на верхней части ее руки был надет какой-то амулет, ниже которого не было никакой чувствительности. Присутствие такой четкой границы противоречило целостности нервной системы. Это было физиологически невозможное явление, которое являлось симптомом нервного расстройства.

— Спасибо, мисс Лидгейт, можете открыть глаза. Когда руку парализовало?

— На прошлой неделе.

— Раньше с вами случалось что-то подобное?

— Нет.

— Паралич возник внезапно или развивался постепенно?

— Внезапно. Когда я проснулась, то уже не могла пошевелить рукой.

— Даже пальцами?

— Да.

— Рука парализована постоянно или иногда чувствительность возвращается?

— Постоянно.

Либерман опустил рукав мисс Лидгейт и педантично выровнял край манжета по линиям сгиба на запястье.

— Кашель начался в это же время?

— Да.

— На прошлой неделе с вами… произошло что-то важное?

— Нет, ничего особенного.

— У вас есть другие проблемы со здоровьем?

Она сделала паузу и глубоко вдохнула.

— Аменорея.

— Понятно, — произнес Либерман, стараясь сгладить неловкость будничной деловитостью. — Когда у вас была последняя менструация?

Щеки мисс Лидгейт покрылись красными пятнами, как будто их обрызгали краской.

— Три месяца назад.

— Полагаю, у вас плохой аппетит в последнее время?

— Да, плохой.

Либерман открыл блокнот и стал что-то писать.

— Вы прекрасно говорите по-немецки, мисс Лидгейт.

Улыбка, которая начала проглядывать на ее лице, тут же сменилась обычным выражением серьезности.

— Ну, не так уж прекрасно. Мой отец был немец, и мать говорила со мной по-немецки, когда я была маленькой.

Либерман перевернул страницу и продолжил задавать вопросы мисс Лидгейт. Выяснилось, что она жила в доме своих дальних родственников, господина Шеллинга, министра от христианско-социалистической партии парламента, и его жены, у которых было двое детей — Эдвард и Адель. Герр Шеллинг согласился предоставить мисс Лидгейт комнату в своем доме и ежемесячное содержание при условии, что та будет выполнять обязанности гувернантки. Фактически же она только учила детей говорить и писать по-английски.

— Как долго вы намерены оставаться в Вене? — спросил Либерман.

— Довольно долго, — ответила мисс Лидгейт. — Возможно, поживу здесь несколько лет.

— Ваши родственники согласились на это?

— В этом нет необходимости, — произнесла девушка. — Я не хочу оставаться гувернанткой в их доме.

— Не хотите?

Она покачала головой и продолжила:

— Нет. Я хочу изучать медицину.

— Здесь? — спросил Либерман, удивленно подняв брови. — В Вене?

— Да, — ответила мисс Лидгейт. — В университет недавно начали принимать женщин.