Дай мне руку, тьма - Деннис Лихэйн

— Похоже, леди берет командование в свои руки! Подчиняюсь.

— Леди, — сказала она и ущипнула меня за плечо, — настолько устала, что нуждается в помощи по части раздевания.

— И снова джентльмен счастлив услужить, — сказал я.

Она отступила и, глядя на меня, сняла свой жакет и бросила его в сторону гостиной. Грейс не была скромницей. Затем она снова жадно поцеловала меня и, повернувшись на каблуках, пошла по коридору.

— Ты куда? — мой голос словно принадлежал охрипшему ребенку.

— В твой душ.

У двери ванной она сняла свою майку. Узкий луч уличного света проникал через спальню в коридор и в этот момент скользнул по упругим мышцам ее спины. Она повесила майку на шарообразную ручку двери и, скрестив руки на обнаженной груди, повернулась, чтобы взглянуть на меня.

— Ты что-то не шевелишься, — сказала она.

— Наслаждаюсь зрелищем, — сказал я.

Она разомкнула руки и провела ими по волосам, изогнув при этом спину, от чего под кожей проступили ребра. Когда она сбрасывала кроссовки и снимала носки, то вновь посмотрела на меня. Она провела руками по животу и стянула с него резинку брюк. Они упали на пол, она переступила через них.

— Потихоньку выходим из оцепенения? — спросила она.

— О, да.

Она облокотилась о косяк двери, зацепив большим пальцем резинку своих черных трусиков. Я направился к ней. В ее поднятой брови, в ее улыбке было что-то дьявольское.

— О, будьте так добры, детектив, помогите мне снять вот это…

Я помог. Очень помог. Я мастер по этой части.

* * *

Когда мы с Грейс занимались в душе любовью, мне пришла в голову странная мысль: когда бы я ни думал о ней, это всегда было как-то связано с водой. Мы познакомились в самую сырую неделю холодного и дождливого лета. Ее зеленые глаза были так светлы, что напоминали мне зимний дождь, кроме того, впервые мы занимались любовью в море, где ночной дождь полоскал наши тела.

После душа мы, все еще влажные, улеглись в постель, ее каштановые волосы темнели на моей груди, а эхо наших ласк все еще звучало в моих ушах.

В районе ключицы у Грейс был небольшой шрам в форме канцелярской кнопки — расплата за то, что в детстве она решила поиграть в амбаре своего дяди, где были оставлены без присмотра гвозди с широкими шляпками. Я наклонился и поцеловал его.

— М-м-м… — пробормотала она. — Еще, пожалуйста.

Мой язык скользнул по шрамику.

Она положила свою ногу на мою, проведя краем стопы по моей лодыжке.

— Может ли шрам быть эрогенным?

— Думаю, это может быть что угодно.

Ее теплая ладонь прошлась по моему животу, нащупав твердое, рубцеватое уплотнение в форме медузы.

— А что это?

— Ничего эрогенного, Грейс.

— Ты всегда избегаешь разговоров об этом. Это явно ожог или что-то в этом роде.

— Ты что, доктор, что ли?

Она весело захихикала.

— Предположим. — И провела ладонью между моих ног. — Скажешь, где болит, детектив.

Я улыбнулся, но по правде сказать, сомневался, что одного раза будет достаточно.

Она поднялась на локоть и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты не обязан рассказывать, — сказала она мягко.

Я поднял левую руку и тыльной стороной пальцев убрал прядь волос с ее лба, затем провел по краю ее лица, по нежному горлу и достиг упругой округлости ее правой груди. Повернув руку, я накрыл ладонью ее сосок и, обвив ее тело, положил ее на себя сверху. Я сжал ее так крепко, что в какое-то мгновение услышал биение обоих наших сердец так отчетливо, будто град падал в сосуд с водой.

— Мой отец, — сказал я, — прикоснулся ко мне утюгом, дабы преподать урок.

— Какой урок? — спросила она.

— Не играть с огнем.

— Что?!

Я пожал плечами.

— Возможно, так и надо. Он был моим отцом, я — его сыном. Если он хотел сжечь меня, он мог это сделать.

Она подняла голову, и глаза ее налились гневом. Ее пальцы погрузились в мои волосы, а глаза расширились и покраснели, когда встретились с моими.

Когда она поцеловала меня, поцелуй был таким крепким, будто она хотела высосать из меня всю мою боль.

Когда она отпрянула, лицо ее было влажным.

— Он умер, правда?

— Мой отец?

Она кивнула.

— Да. Он умер, Грейс.

— Хорошо, — сказала она.

* * *

Через несколько минут мы снова занялись любовью, и это было одно из самых прелестных и волнительных ощущений в моей жизни. Наши ладони сплющились друг о друга, руки и плечи тоже, и все части наших тел, вплоть до костей и нервов, казалось, любовно переплелись, не в силах расстаться. Затем ее бедра приподняли мои, ее ноги скользнули по тыльной стороне моих, ее пятки оказались под моими коленями — она захватила меня в плен, и я чувствовал себя совершенно скованным, как будто растворился в ее плоти, а наша кровь смешалась.

Грейс вскрикнула, а мне показалось, что звук вышел из моего горла.

— Грейс, — прошептал я, растворяясь в ней. — Грейс…

* * *

Когда я почти заснул, ее губы прошелестели над моим ухом.

— Спокойной ночи, — сонно сказала она.

— Ночи.

Ее язык проскользнул в мое ухо, теплый и наэлектризованный.

— Я люблю тебя, — пробормотала она.

Когда я открыл глаза, чтобы посмотреть на нее, она уже спала.

* * *

В шесть утра меня разбудил звук льющейся в душе воды. Мои простыни пахли ее духами и телом, едва ощутимым запахом больничного антисептика, а также нашим потом и любовными играми, въевшимися в ткань настолько, что, казалось, здесь прошла не одна, а тысяча ночей.

Я встретил ее у двери ванной, и она прислонилась ко мне, пока расчесывала свои волосы.

Моя рука скользнула под ее полотенце, и капли воды с ее бедра стекли по краю моей руки.

— Даже не думай об этом. — Она поцеловала меня. — Я должна повидаться с дочкой и вернуться в больницу, а после этой ночи я счастлива, что вообще могу ходить. А теперь иди мойся.

Пока Грейс искала чистое белье в ящике комода, который она, по договоренности, присвоила себе, я принял душ и находился в ожидании того постоянного чувства неловкости, которое неизбежно наступало, когда женщина проводила в моей постели более одного часа. Но, к удивлению, оно не появилось.

— Я люблю тебя, — пробормотала она тогда, засыпая.

Как странно.