Кошки-мышки - Вера Каспари

– Господи, Анселл, ну и глупая же у тебя улыбка! – воскликнул Тони Шоу. – Чему так радуешься?

Мы сидели за стойкой маленькой забегаловки в здании издательского дома Барклая в половине десятого утра. У меня был отменный аппетит, так что я заказал внушительный завтрак: двойную порцию апельсинового сока, овсянку, яичницу из двух яиц с ветчиной, тост, дэниш и кофе.

– Снова ощущаю себя здоровым, – сообщил я Тони, доев овсянку и принимаясь за яичницу с ветчиной.

Да, чувствовал я себя прекрасно, и утро было прекрасней некуда. Восторг Александра, открывшего новые миры для завоевания, не сравнился бы с тем, что было сейчас на душе у Джона Майлза Анселла. Я любил Элеанор, она отвечала мне взаимностью. Мы решили пожениться. Она бы хотела, чтобы у наших детей были кудрявые волосы, как у меня, я же заказал дочку, полную копию мамы. По словам Элеанор, когда она увидела меня в первый раз, я ее разозлил, во второй – заинтересовал, а к третьему она уже в меня влюбилась. Я не помнил дат, но моя страсть с лихвой компенсировала провалы в памяти. Мы с Элеанор были созданы друг для друга, мы принадлежали друг другу, и ничто не могло нас разлучить.

Тони допил кофе и ушел. Официантка поставила передо мной дэниш и вторую чашку кофе. Кто-то забрался на опустевший табурет рядом со мной.

– Доброе утро, Анселл. Как поживает наш талантливый молодой редактор?

Кофе тут же сделался горьким. Я так увлекся красотой мира, что забыл о существовании в нем змей, тараканов, вшей и Эдварда Эверетта Манна.

– Доброе утро, – ответил я, стараясь доесть поскорее.

– Не хотите ли завтра пообедать? Вы свободны? Я бы пригласил вас в свой клуб.

Когда Манн говорил о «своем клубе», лицо его принимало выражение торжественное, почти благоговейное. Возможность стать членом клуба далась ему не по праву рождения, он приобрел ее собственными усилиями. И теперь, когда меня назначили на большую должность и я вдруг приобрел вес в конторе, Манн счел возможным взять меня под свое джентльменское покровительство.

– Благодарю, я не сторонник клубов, они подчеркивают классовые различия. Когда речь заходит о клубах, я становлюсь коммунистом.

Официантка принесла Манну чашку кипятка и чайный пакетик. Манн достал карманные часы, положил рядом с блюдцем и опустил пакетик в воду.

– Кстати, дело Вильсона, похоже, все-таки раскрыли, – сообщил я.

– Вильсона?.. А, вы про «Нераскрытую загадку»! Да что вы!.. – В глазах Манна был вежливый интерес.

– Ну да. Убийцу Уоррена Вильсона прямо сейчас допрашивает полиция.

Манн выдернул пакетик из чашки, забыв свериться с часами. Клоунский рот пару секунд беззвучно шевелился и наконец выговорил:

– И кто же это?

– Та самая женщина в клетчатом плаще. Вчера сама подошла к полицейскому на улице и заявила, что это она в тот вечер поднялась на тридцатый этаж.

– И как ее зовут?

– Эрва Люсиль Кеннеди.

Манн снова опустил пакетик в воду и поболтал, держа за ниточку. Он так внимательно смотрел себе в чашку, словно на свете не было ничего важнее крепости его утреннего чая.

– И что же, она призналась?

– Она была так пьяна, что отключилась прямо во время разговора с полицейским. В полиции собирались дать ей проспаться, допросить и все выяснить сегодня же утром.

– Давно пора, – заметил Манн.

Он положил мокрый пакетик на блюдце, отмерил ложку сахара без горки и выжал в чашку лимон. Губы его снова беззвучно зашевелились – по-моему, он считает капли.

Я смотрел в зеркало за стойкой. Между надписями «Свежевыжатый апельсиновый сок – двадцать центов» и «Банан в карамели с мороженым – тридцать пять центов» отражался Манн, дующий на чай. Потом он вынул портсигар и протянул мне.

– Каждый раз, когда вы предлагаете мне сигарету, я отвечаю, что не курю турецких. Не можете запомнить?

Манн широко улыбнулся, как будто услышал очень смешную шутку. Мне пришло в голову, что он нарочно курит терпкий турецкий табак, чтобы большинство угощаемых отказывались. Подумав так, я взял у него сигарету.

– На вашем месте, Анселл, я бы не говорил об этом мистеру Барклаю. Ему будет неинтересно.

– Что именно?

– Эта женщина.

– Какая женщина?

– Особа в клетчатом плаще. Она, похоже, никак не идет у вас из головы.

Я ткнул в пепельницу едва начатую турецкую сигарету и закурил свою.

– А почему вы думаете, что Барклаю будет неинтересно? Как может быть неинтересна разгадка тайны?

Манн затушил сигарету и перешел к ритуалу вытряхивания из нее остатков табака и скатывания бумаги в шарик.

– Сдается мне, я вам не нравлюсь, Анселл.

– Вы преувеличиваете. Я не сделал ничего, чтобы дать вам повод так думать.

– Я всегда старался вас поддержать, протянуть вам руку, а вы только смеялись надо мной. Однажды, – он перешел на заговорщицкий шепот, – однажды вам потребуется помощь, а я не последний человек в этой организации.

– Спасибо, я не верю в патронаж. Предпочитаю сам о себе заботиться. Поднимать себя за шкирку, если угодно. А как, по-вашему, я достиг позиции с жалованьем в размере двухсот долларов в неделю, если не прилежным трудом и железной волей?

Манн пошевелил губами.

– Я предупредил вас, юноша. Если вы такой умник, что не понимаете намеков… – Он слез с табурета и удалился, не закончив фразу.

Да, я был умником, не понимающим намеков. Я на дух не переносил Манна и не желал, чтобы он, или Барклай, или кто-либо еще мог хоть на минуту подумать, что меня можно подкупить. Именно поэтому я сделал именно то, от чего меня предостерегали. Интересна Барклаю особа в клетчатом плаще или нет, узнать о ней ему придется. Даже если Вильсона убила никому не известная Эрва Люсиль, Барклай все равно замешан в этом деле. Меня пытались отравить, когда я зашел в своем журналистском расследовании слишком далеко. Меня пытаются купить деньгами и высокой должностью. Наверняка прежде были и другие, кого заставили замолчать взяткой. Вот, например, врач «скорой помощи». Либо я отравился креветками, которых не ел, либо некоему медику с нищенской зарплатой сунули пару хрустящих купюр.

Я не стал диктовать служебную записку миссис Кауфман, напечатал сам – чтобы обойтись без ненужных вопросов и советов. Записка должна была стать наживкой, на которую рыба непременно клюнет.