Протокол «Сигма» - Роберт Ладлэм

— Трудно представить себе, чтобы босс всемирно известной корпорации решил доживать свои годы в таком окружении, — заметила Анна. — Неужели на Лазурном берегу уже негде построить виллу?

— На самом деле это почти идеальное место, — задумчиво ответил Бен. — Если вы всерьез решили исчезнуть, то ничего лучшего просто не найти. Никто никого не знает, никто не хочет никого замечать. Если по каким-то причинам вы решили остаться в городе, это самое суматошное место, какое вы только сможете найти, где нет, пожалуй, никого, кроме чужаков, свежеприбывших иммигрантов, художников и различного рода чудаков. — Бен знал этот город гораздо лучше, чем Анна, и это в значительной степени вернуло ему уверенность в себе.

Анна кивнула.

— Многолюдность как гарантия безопасности.

— Плюс к тому, у вас сохраняется возможность в любой момент выехать отсюда в любом направлении — лабиринт улиц, метро, на котором можно уехать как в город, так и из города, и Периферик. Очень хорошее положение для человека, которому могут потребоваться запасные выходы.

Анна улыбнулась.

— Вы способный ученик. Вы уверены, что не хотите пойти на государственную службу дознавателем? Мы можем предложить вам жалованье в пятьдесят пять тысяч долларов и закрепленное место на автостоянке.

— Заманчиво, — ответил Бен.

Они прошли мимо “Ла Флеш д'ор”, ресторанчика с красной крышей под черепицу, выстроенного прямо на оставшихся с невесть каких пор проржавевших рельсах. Оттуда Бен устремился дальше, к маленькому марокканскому кафе, от которого исходил манящий аромат жареной баранины.

— Не могу поручиться за качество, — сказал он. — Но на вид эта еда представляется многообещающей.

Через стекло витрины они видели каменный треугольник, который и был домом номер 1554 по рю де Виньоль. Семиэтажное здание представляло собой отдельный остров, окруженный с трех сторон узкими улицами. Его фасад был покрыт темными пятнами от автомобильной копоти и пестрыми — от птичьего помета. Прищурившись, Анна разглядела жалкие остатки декоративных горгулий: лепнина настолько выветрилась, что казалось, будто фигурки расплавились на солнце. Мраморные карнизы, декоративный фриз и парапеты казались воплощением безумных фантазий строителя давно минувшей эры, когда кое-кто еще мечтал привлечь в этот район “чистую” публику. Здание, которое вряд ли кто-нибудь осмелился бы назвать хоть чем-нибудь примечательным, источало дух неухоженности и пренебрежения.

— Согласно моему источнику, Пейо, его здесь называют “L'Ermite”, отшельник. Он занимает весь верхний этаж. Время от времени оттуда доносятся какие-нибудь звуки, и по ним соседи узнают, что он еще жив. По шуму и продуктам, которые ему приносят — бакалею и тому подобное. Но даже мальчики-рассыльные никогда его не видели. Они грузят продукты в кухонный лифт, а потом кабина возвращается, и они забирают из нее свои франки. Мало кто вообще дает себе труд помнить о нем, а те немногие, кто что-то помнит, считают его обычным чудаком. Не забывайте, что чудаков здесь хватает выше головы. — Бен жадно впился зубами в кусок баранины.

— Значит, он живет затворником?

— Совершенным. Избегает не только разносчиков из магазинов — его вообще никто никогда не видел. Пейо говорил с женщиной, живущей на первом этаже. Она, да и вообще все жильцы дома, считают, что это пожилой, полусумасшедший и болезненно застенчивый рантье. Клинический случай агорафобии. Они и понятия не имеют, что весь этот дом принадлежит ему.

— И вы думаете, что мы явимся без приглашения и даже предупреждения к этому, возможно, спятившему, возможно, охваченному паранойей, возможно, непрерывно думающему об угрожающей ему опасности, и уж наверняка нервному и испуганному типу, а он угостит нас диетическим кофе без кофеина и расскажет нам все, что мы захотим узнать?

— Нет-нет, я этого вообще не говорил, — Бен ободряюще улыбнулся ей. — Это может быть не диетический кофе, а что-то другое.

— Вы питаете безграничную веру в свое обаяние и, похоже, имеете на это право, — Анна с сомнением посмотрела на свой кускус[45]. — Он, хотя бы, говорит по-английски?

— Совершенно свободно. Почти все французские бизнесмены хорошо владеют английским языком, и по этому признаку вы можете отличить их от французских интеллектуалов. — Он вытер рот маленькой тонкой бумажной салфеткой. — Ну, свой вклад я внес, доставив нас сюда. Теперь дело за вами, как за профессионалом. Что говорится в полевых уставах? Как вам следует поступать в подобных ситуациях — каков принятый modus operandi[46]?

— Дайте подумать. Modus operandi дружественного визита к психу, которого весь мир считает покойником, а вы — обладателем тайны зловещей международной организации? Бен, я не уверена, что в руководстве по оперативной работе предусмотрен такой случай.

Ему вдруг показалось, что съеденная баранина лежит в желудке тяжелым камнем.

Они поднялись одновременно, и Анна легонько прикоснулась к руке Бена.

— Просто идите за мной и делайте, как я.

Тереза Бруссар тупо глядела из окна на суетливую жизнь рю де Виньоль, кипевшую семью этажами ниже. Точно так же она могла бы смотреть в огонь, если бы ее камин не замуровали много лет назад. Точно так же она могла бы смотреть на экран своего маленького телевизора, если бы он не detraquee[47]в минувшем месяце. Она смотрела туда, чтобы успокоить нервы и немного развеять скуку; она смотрела туда, потому что у нее не было никакого другого развлечения. Кроме того, она только что целых десять минут непрерывно гладила свое огромное нижнее белье, и ей нужно было отдохнуть.

Ширококостная, с одутловатым, с какими-то свиными чертами лицом и длинными выкрашенными в блестящий черный цвет волосами женщина семидесяти четырех лет, Тереза все еще говорила людям, что она портниха, хотя на протяжении вот уже десяти лет не отрезала ни одного клочка материи, да и раньше никогда не была особенно сильна в этом ремесле. Выросла она в Бельвиле, закончила школу в четырнадцать лет и никогда не отличалась особой привлекательностью, так что не могла рассчитывать на то, что какой-нибудь мужчина пожелает обеспечить ей жизнь. Короче говоря, ей было необходимо овладеть каким-нибудь ремеслом. Так уж получилось, что у ее бабушки оказалась подруга, которая была портнихой, и она согласилась взять девочку себе в помощницы. Руки старухи не гнулись из-за артрита, а глаза сделались подслеповатыми; Тереза могла быть ей полезна, хотя старуха — Терезе было велено называть ее Тати Джин — всегда с великой неохотой расставалась с теми несколькими франками, которые платила ей каждую неделю. И без того маленькая клиентура Тати Джин понемногу сходила на нет, а с нею и жалкие доходы, так что необходимость выделять еще кому-то хотя бы крохи причиняла старухе едва ли не физическую боль.