Прощай, детка, прощай - Деннис Лихэйн

— Юджин Торрел умер на прошлой неделе.

— Кто это?.. — Я, слегка отстранившись, посмотрел на него. Улыбка стала шире, и я понял, кого он имел в виду: Юджина — того самого парнишку, который видел, как мы убили Мариона Сосиа.

— На нож налетел в Броктоне из-за какой-то бабы. — Бруссард снова закрыл глаза, улыбка померкла, сохранившись только на одной стороне лица. — Очень тебе повезло. Теперь ничего на тебя нет, кроме бесполезных показаний мертвеца-неудачника.

— Реми.

Глаза его широко раскрылись, пистолет выпал на гравий. Он было наклонил голову, собираясь поднять оружие, но рука так и осталась лежать на коленях.

— Давай, старина. Сделай что-нибудь перед смертью. На тебе немало чужой крови.

— Знаю, — с трудом проговорил он. — Кимми и Дэвид. Ты небось даже не подозревал.

— Мысль об этом донимала меня последние сутки, — сказал я. — Это вы с Пулом?

Он едва кивнул и снова прислонил затылок к вентиляционной шахте.

— Не с Пулом. С Паскуале. Пул не любил стрелять. Тут он черту провел и не переступал. Не оскорбляй его память.

— Но Паскуале ведь не было у карьера в тот вечер.

— Он рядом был. Кто, по-твоему, уложил Роговски в Каннингемском парке?

— Но Паскуале не успел бы оказаться по другую сторону карьера и убить Маллена и Гутиерреса.

Бруссард пожал плечами.

— Кстати, почему Паскуале было просто не убить Буббу?

Он нахмурился:

— Старина, мы убиваем только тех, кто представляет для нас непосредственную угрозу. Роговски ни хрена не знал, мы оставили ему жизнь. Ты — тоже. Думаешь, я не мог попасть в тебя с другой стороны карьера в тот вечер? Нет, Маллен и Гутиеррес представляли реальную угрозу. А также Малыш Дэвид, Ликански и, к сожалению, Кимми.

— Не забудь про Лайонела.

Бруссард нахмурился еще сильнее.

— Я не хотел убивать Лайонела. Никогда. Мне казалось, это будет плохая игра. Кое-кто испугался.

— Кто?

Бруссард коротко хрипло усмехнулся, на губах у него выступила кровь. Он закрыл глаза.

— Ты помни: Пул не любил стрелять. Не надо плохо о нем, о покойнике.

Возможно, Бруссард водил меня за нос, но — к чему? Если Фараона Гутиерреса и Криса Маллена убил не Пул, кое-что предстояло переосмыслить.

— А та кукла? — Я слегка похлопал его по руке, — и он открыл один глаз. — А лоскут футболки Аманды на стене карьера?

— Это — я. — Он облизал губы и закрыл глаз. — Я, я, я. Все я.

— Нет, для тебя это слишком. Черт, ты не настолько умен.

Он покачал головой:

— Ты это серьезно?

— Серьезно, — сказал я.

Он вдруг открыл оба глаза, взгляд был ясный и осмысленный.

— Подвинься-ка налево, Кензи. Дай взглянуть на город.

Я сделал, как он просил. Бруссард посмотрел на горизонт, улыбнулся огонькам, мерцающим на площадях, мигающим красным погодным буям и радиопередатчикам.

— Красиво, — сказал он. — Знаешь что?

— Что?

— Очень люблю детей, — сказал он так просто, так мягко.

Правая рука скользнула к моей и сжала ее. Перед нами лежал канал, протянувшийся от моря до центра города, и блеск его вод, темное бархатное обещание, жившее в его огоньках, приводило на ум мысли о светском лоске, о благополучном, сытом, безбедном существовании, отгороженном от неприглядности и боли грубой жизни стеклом и привилегиями, стенами из красного кирпича, железом и сталью, изогнутыми лестницами, водной гладью с мерцающей на ее поверхности дорожкой лунного света, неизменной водой, спокойно обтекающей острова и полуострова, на которых раскинулся наш огромный город.

— Красота, — шепнул Реми Бруссард и выпустил мою руку.