Сезон охоты на людей - Стивен Хантер

Псы налетели быстро и яростно. Они крепко вонзили в него зубы, и спустя несколько секунд он был уже не на конном дворе высоко в горах, из-за которых вот-вот должно было вывалиться красное солнце, чтобы зажечь мир надеждой на новый день, а в каком-то другом сыром и грязном месте, где самой заметной деталью рельефа казались его собственные неудачи и единственной милостью был бурбон.

– А-а, мистер, хорошо, что вы решили поехать с нами, – приветствовала его Джулия.

Он посмотрел на жену, на ее улыбку, которая все так же продолжала ослеплять его, несмотря на то что там, в глубине за нею, как ему казалось, скрывалась толика страха. Впервые он увидел Джулию на завернутой в целлофан фотографии, которую один молодой человек носил в своей полевой шляпе во Вьетнаме, и, возможно, влюбился в нее именно в ту секунду. А может быть, он влюбился в нее в ту секунду, когда этот молодой человек умер и она оказалась единственным, что осталось живым после него. Однако потребовались долгие годы, многие из которых утонули в бурбоне, прежде чем он наконец встретил ее, и по странной случайности, на которые всегда так щедра жизнь, эта встреча закончилась удачей для того тупицы, ничтожества и подонка, которого она выбрала себе вторым мужем. Ну а теперь... неужели все это вот-вот пойдет прахом?

– Папа, папа! – закричала Ники. Она бросилась ему навстречу и обхватила обеими руками ногу, одетую в полинялые джинсы.

– Привет, привет, моя радость. Как себя чувствует моя малышка сегодня утром?

– О, папа, ты знаешь, мы хотим поехать по Вдовьей тропе и посмотреть, как солнце освещает долину.

– Но ведь мы бываем там каждое утро. Может быть, стоит найти какое-то другое место?

– Милый, – сказала Джулия, – ей так нравится этот вид.

– Я только говорю, – буркнул Боб, – что неплохо иногда что-нибудь менять. Впрочем, не обращайте внимания. Все это ничего не значит.

Он произнес эти слова гораздо более резким голосом, чем хотел. Откуда все это прорывается? Джулия посмотрела на него с недовольством и болью во взгляде, и он подумал: «Ну вот и прекрасно, я это заслужил», и тут же он взял себя в руки, и все было прекрасно, он был добрым и милым и...

– Мне надоело ездить в одно и то же проклятое место каждое проклятое утро. Знаете, ведь есть и другие места, куда можно поехать.

– Хорошо, Боб, – согласилась Джулия.

– Я имею в виду, что мы можем поехать и туда, никаких проблем. Ты хочешь поехать именно туда, малышка? Если да, то давай поедем.

– Мне все равно, папа.

– Ну и хорошо. Значит, поедем туда.

Кто это говорил? Это он говорил. Почему он ведет себя как сумасшедший? Откуда все это берется? Что творится?

Но теперь он окончательно взял себя в руки, и снова стал хорошим, и все будет...

– И какого черта она ездит по-английски? Ты хочешь, чтобы она стала светской особой? Чтобы она посещала всякие маленькие шоу, где надевают красные жилеты и шлемы и прыгают через заборы, и развеваются флаги, и собираются богачи, и пьют шампанское, и там узнала бы, что ее старик, который не умеет так красиво говорить, зато слишком много ругается, им не ровня, тем ребятам, которые ездят по-английски, что он так до старости и остался деревенским мальчишкой из дерьмового Арканзаса? Ты этого хочешь?

Он орал во весь голос. Все случилось так быстро, прямо-таки взорвалось шквалом убийственной ярости, и было так отвратительно. Почему он настолько безумен в эти дни? Боб почувствовал тошноту.

– Боб, – сказала его жена Джулия нарочито медленно и ласково, – я всего лишь хочу расширить ее горизонт. Открыть перед нею некоторые возможности.

– Папа, я люблю ездить по-английски. Так больше опираешься на ноги, чем на стремена, и лошади больше нравится.

– Ладно, я ничего не понимаю в английской посадке. Я всего лишь сын копа из Хиктауна, из арканзасской глуши, и не был ни в каких колледжах, а только в Корпусе морской пехоты. Никто никогда ничего мне не давал. Когда я вижу, что она ездит вот так...

Он орал еще некоторое время, а Джулия все больше съеживалась, и Ники заплакала, и его бедро разболелось, и в конце концов Юниор тоже испуганно отпрянул в сторону.

– Ой, да плевать на все это! – выкрикнул он. – Какая к черту разница? – и почти бегом кинулся обратно домой.

Он оставил телевизор включенным и уселся перед экраном, лелея в себе ярость, возмущаясь ужасной несправедливостью всего происходившего. Почему он не способен содержать свою семью? Что он мог сделать не так, как сделал когда-то? Что он вообще мог сделать?

Спустя минуту-другую он повернулся и проводил взглядом жену и дочь, выезжавших за ворота и направлявшихся к Вдовьей тропе.

Ну и ладно, ну и прекрасно. Они имели полное право так поступить. А ему было лучше одному. Он знал, куда ему хотелось. Он постоял, чувствуя, как в нем кипит ярость, а потом, хотя было еще рано, повернулся, направился к двери подвала и спустился вниз. Он хотел устроить там мастерскую и готовить снаряжение для следующего охотничьего сезона, опробовать кое-какие новые идеи по поводу нестандартных патронов – у него были соображения насчет того, как добиться большего эффекта от старых моделей.

Но почему-то у него так и не хватило для этого энергии; он не знал, долго ли они проживут здесь, он не знал, как...

Боб направился прямо к верстаку, на котором предыдущий обитатель фермы оставил множество старых, ржавых инструментов, гвоздей и всего такого прочего, засунул руку между верстаком и стеной и вытащил то, что было там спрятано. Это была пинтовая бутылка «Джим Бим» с белыми буквами на черной этикетке, напоминавшая своими изящными изгибами клейморовскую мину.

Бутылка была увесистой и твердой – в ней чувствовалась та же основательность, что и в ружье. Боб поднял ее, подошел к лестнице и сел. В подвале пахло сыростью и гнилью, потому что это была сырая страна со снежной зимой и частыми наводнениями весной. Он настолько привык жить в сухих краях, что все это было для него новым. Этот запах был неприятным: плесень, постоянная сырость...

Он держал бутылку в руке и внимательно рассматривал. Стоило немного наклонить ее, как содержимое внутри начинало покачиваться и хлюпать, словно море на Китайском берегу, где он раз или два провел краткосрочный отпуск, но он не мог вспомнить, в которую из трех его ходок это случилось.

Его ладонь стиснула крышку бутылки, которая, впрочем, до сих пор оставалась непорочной. Чуть заметный поворот руки мог ее распечатать; для этого нужно было приложить гораздо меньшее усилие, чем для того, чтобы убить человека из винтовки, а ведь он делал это так много раз.

Боб пристально посмотрел на бутылку. Чуть-чуть болтнул ее и почувствовал движение жидкости. Коричневое содержимое было прозрачным и слегка маслянистым; оно манило его.

Да, сделай это. Один глоток, только один, чтобы удалить лезвие, которое режет тебя изнутри, чтобы стали не такими тяжелыми тревоги из-за безденежья, и из-за наглых репортеров, и из-за телекамер, чтобы уйти в священную, недоступную ни для кого страну размытых изображений, шаткой походки и смеха, где существуют одни только хорошие воспоминания.