Бомба из прошлого - Джеральд Сеймур

— Мертв? Трус? У тебя слишком богатое воображение. — Знавшие Стрелка, работавшие с ним никогда не считали его болтуном. Если он и открывал рот, то лишь по необходимости. Как и Эдриан с Деннисом, Стрелок тоже устал. Последние четыре ночи он спал лишь урывками и чувствовал, что вот-вот может сорваться.

— Воображение? Я сам слышал два выстрела.

Стрелок схватил агента за плечо.

— Я стрелял холостыми. Не знал? Ты же вроде бы десантник. Все было не по-настоящему. Все, кроме того, что ты врезал мне по яйцам. Ты мог разве что получить ожог. Это была подстава. Чтобы тебе поверили. И они поверили. Как и сказал босс. Так что не называй меня трусом.

Пару секунд они смотрели в глаза друг другу. Ноябрь первым опустил взгляд.

Стрелок включил приемник — индикатор вспыхнул зеленым. Сигнал был хороший, сильный.

Не говоря ни слова, он повернулся и растворился в темноте.

Первые пятьдесят ярдов — на карачках, потом еще сотню, согнувшись вдвое. Из машины доносилось негромкое похрапывание. Стрелок поставил приемник на приборную доску, забрался на заднее сиденье, слегка подвинул Денниса и закрыл глаза. Зеленый огонек действовал успокаивающе.

* * *

Яшкин поставил перед собой цель. Можно даже сказать, бросил себе вызов.

Цель отставного майора Олега Яшкина заключалась в следующем: найти в белорусском городе Пинске что-то такое, что подняло бы настроение, разогнало меланхолию и вернуло к жизни отставного полковника Игоря Моленкова.

Свет дня уже погас, но дождь все лил, когда «полонез» вкатился в город. Первое впечатление: Пинск — та еще дыра.

— Похоже, милое местечко, — с натужной бодростью объявил он.

— Глаза протри, — проворчал Моленков. — Медвежий угол.

— А мне нравится. Главное — перекусить, выпить да завалиться часика на три-четыре.

— Надеешься, здесь можно прилично поесть? Без тараканов на кухне и с чистыми стаканами? Да ты оптимист. Что нам известно о Пинске?

— Знаешь определение оптимизма? «Что ни есть, все к лучшему». Мне это сказал академик Поляков, физик-теоретик. А само выражение принадлежит немецкому философу Лейбницу.

— Чушь собачья. Так что ты знаешь о Пинске?

Яшкин мог бы пересказать то немного, что узнал их путеводителя. Что Пинск стоит у слияния двух рек, Пины и Припяти, что в одиннадцатом веке это был крупный славянский город, подвергшийся разграблению казаками, которые закапывали пленных живыми в землю. Канал, соединяющий город с Вислой и Балтийским морем пребывает в запущенном состоянии, но зато в городе есть церковь святой Варвары и францисканский монастырь. Жаль только, что в путеводителе ничего не говорилось о том, где можно поесть и поспать.

— Ничего я не знаю, кроме того, что надо загрузить брюхо, вздремнуть да ехать дальше.

— Да, — тяжело вздохнул Моленков. — А потом передать нашу посылку.

Парковочную стоянку отыскали на окраине старого города. Полутемная, скупо освещенная площадка. Узкие улочки вели к центру городка. Машин было мало — да и те как будто спешили убраться куда подальше, — а пешеходов еще меньше, и они тоже не горели желанием задерживаться. Яшкин искал взглядом неоновые вывески, которые обещали бы стол, кровать и надежный гараж, но видел только темные углы. График позволял немногое: перекусить, поспать и — снова в путь. До места встречи — по расчетам Яшкина — оставалось всего лишь сто тридцать пять километров. Он вышел из машины, подошел к багажнику, открыл замок.

Несколько секунд Яшкин смотрел на укрытый брезентом груз, потом отбросил пакеты, засунул руку под накидку и положил ладонь на контейнер. Подождал. И улыбнулся. Чего он ждал? Что почувствует тепло? Конечно, нет. Может, надеялся получить какое-то свидетельство, что оно живо? Пожалуй, нет. Яшкин понимал сомнения и опасения друга и относился к ним терпимо. Моленков ведь не прожил с ней пятнадцать лет. Она не лежала в его огороде, под луком и морковкой, капустой и картошкой, под снегом зимой. Он не тащил ее на тележке по раскисшей дороге, не проходил с ней через КПП Арзамаса-16. Яшкин убрал руку, поправил брезент и захлопнул крышку багажника. Потом обошел машину, подергал все дверцы и, убедившись, что все заперто и потенциальным воришкам не оставлено ни малейшего шанса, повернулся к другу.

— Сюда! — Моленков помахал ему рукой. — Налево. Похоже, тут что-то есть.

Интересно, можно ли здесь есть рыбу, или Пинск все же находится слишком близко к чернобыльской зоне? Рыбу он съел бы с удовольствием — карпа или леща, а еще лучше щуку… с приправой… с картошечкой… Мечта! Да что щука — он слопал бы все, что угодно, и запил бы пивком. Здесь ведь должен быть пивзавод. Ни о чем другом, кроме еды и пива, не хотелось даже думать. Ноги и поясница ныли — позади столько дней пути. Голод заставил позабыть о бдительности, и Яшкин даже не огляделся. Да и чего тут опасаться? Пустая, если не считать Моленкова, улица, вдалеке мигающий красным и зеленым светофор. Он даже не спросил себя, почему пустынна улица, и в какую часть Пинска их занесло.

Память с опозданием выдала информацию из путеводителя, который он прочел еще в читальном зале саровской библиотеки. Во-первых, в Белоруссии варят пиво. И даже не одно какое-то, а целых три. Названия двух отложились — «Крыница» и «Лидское». Он попытался вспомнить третье…

— Возраст, дружище. Проклятый склероз. Не могу даже вспомнить, какое пиво здесь варят. Два названия помню, а третье — никак. Вылетело из головы.

Моленков должен бы усмехнуться или отпустить какую-нибудь беззлобную шутку насчет дырявой памяти, но, подняв голову, Яшкин увидел, что его спутник стоит, согнувшись, с открытым в немом крике ртом.

Удар обрушился сзади, и перед глазами поплыли круги. Он захлебнулся на вдохе и не смог даже вскрикнуть. Второй удар пришелся по ногам, и Яшкин свалился на темный тротуар. Двое прошли мимо. Тени в сумерках. Ни сил, ни воли сопротивляться уже не было. Впрочем, подняться и прийти другу на помощь он не смог бы даже при всем желании.

Моленков остался один.

К глазам подступили слезы, но Яшкин сдержал их, зажмурившись. Острая боль растекалась по руке, шее, спине. Может быть, Моленков еще помнил, чему учился на курсах самообороны в далекой молодости. Может быть, прежде чем стать замполитом, он занимался в спортзале, где его натаскивали делать броски, ломать людям руки и ноги. В любом случае Яшкину пришлось довольствоваться ролью пассивного наблюдателя.

Они засмеялись. Эти ублюдки смеялись!

Подойдя к Моленкову, они на мгновение остановились, и их смех, омерзительное хихиканье, разнесся по улице. Моленков стоял в странной позе, пригнувшись и подняв, как это делают в кино, руки. Должного впечатления эта «боевая» стойка не произвела. Два-три удара прошили неуклюжую защиту, дубинка взлетела и опустилась. Моленков мешком свалился на землю, и в ход пошли тяжелые ботинки. И все же он не сдался. Они набросились на него, как гиены, а Моленков отбивался ногами. Должно быть, ему удалось укусить кого-то из нападавших, потому что тот вскрикнул и коротко выругался. Новый град ударов. Яшкин подумал, что ему, наверно, не хватило бы смелости схватиться с двумя молодчиками.