Штрафники против «Тигров» - Роман Кожухаров

Андрею вспомнилась Лера, ее белое стройное тело, ее губы и стоны, их ночи и мимолетные дневные часы. Они пролетали мгновенно, но были наполнены такой неутомимостью ласк и страсти, что теперь, когда они чередой проплывали перед закрытыми глазами Андрея, ему казалось, что время, спрессованное в те часы, длилось вечно.

Аникин почувствовал, как горячая волна возбуждения наполняет его всего. Андрей почти осязательно ощутил прикосновение Лериных рук Лера, Лера… Он опять видел сон, самый чудесный, в котором живая возлюбленная все настойчивее приглашала его заняться любовью.

И вдруг Аникин почувствовал, что это никакой не сон. Настойчивые руки прикасались к нему, и жаркое молодое дыхание, пахнущее рожью и тушенкой, делалось все ближе и ближе.

— Ты чего это… — только и нашелся что сказать Аникин. Голос его прозвучал совершенно растерянно. — Не надо, зачем…

— Пан не хоче? — спросило это горячее дыхание. Голос ее звучал так соблазняюще, так сладко, что дрожь истомы сотрясла все тело Андрея.

— А вин хоче… — опять проворковал томительный голос, сделав ударение на вин. — Пану не треба боятыся. Я не прычынна дивчина[13]…

— А я не боюсь… — только сумел прохрипеть Аникин, задыхаясь от томительной страсти. Его тело, охваченное желанием, будто остолбенело. Андрей не мог пошевелить ни рукой, ни ногой и только беспомощно чувствовал, как нежные пальцы расстегивают на нем пуговицы, раздевают его, касаются его тела, изголодавшегося по женщине. Эти прикосновения будто пронизывали его разрядами тока.

А девушка что-то ворковала и не торопилась, будто играла с ним в издевательскую игру. Он весь задрожал, подскочил как пружина и, схватив сильное и легкое девичье тело, повалил ее на сено. Она, видимо, возбужденная затеянной ею самою игрой до крайнего предела, спешно помогала стягивать с него гимнастерку. Верхняя льняная рубашка девушки показалась Андрею бесконечно длинной.

Она еще не успела снять ее через голову, а он с жадностью набросился на ее упругие, выпуклые груди. Он ловил губами соски, и она от этого задрожала, как осиновый лист, и стон сладострастия вырвался из самой глубины ее горячего впалого живота. Руки Андрея на ощупь воссоздали всю ее, с тонкими руками и шей, с осиной талией, с крутыми, женственными бедрами и грудью — манящими, сопротивлявшимися голоду со всей неистовой силой юности.

А потом они забыли о войне, обо всем окружающем мире. Теперь уже она рычала и стонала, царапала его спину, до синяков хватала за его руки, словно в отчаянии использовала последнее средство не сорваться в пропасть. Она билась в его объятиях, как будто с каждым его движением ее все невыносимее истязала нестерпимая мука. Она удивительным образом терпела и шептала, и выкрикивала: «Ще, ще… о, Божа матир…» — и, как будто в горячечном бреду, бормотала какие-то бессвязные, непонятые для Андрея слова…