Разрешение на жизнь - Михаил Климман

20 марта, понедельник

– Ну что, папаша, – сказал Гуру, удовлетворенно глядя на себя в зеркало, – есть еще порох в пороховницах. Не гнется еще казацкая сила.

Придется ему простить, что он несколько неточно цитировал классика. Женя смотрел на почти нетронутые сединой усы и волосы, на неожиданно крепкое для почти шестидесятилетнего человека тело, на «казацкую силу», которая и на сей раз его не подвела. Нинка посапывала в единственной комнате, будить ее не хотелось, поэтому он отправился на крошечную кухню и поставил чайник.

Убогость обстановки и теснота слегка удручали, но, как говорится, свобода дороже. Гуру был женат уже шесть раз, самый долгий его брак длился три года и восемь месяцев, а остальные едва достигали полутора лет. С Нинкой, он это понимал, все не надолго, никаких матримониальных планов у него не было.

Во-первых, потому, что негоже спать со своей служащей, надо или убирать ее из магазина и четко прокладывать границу между домом и работой, или, наоборот, делать ее своей партнершей. И то, и другое неправильно.

В первом случае он сажал себе дома Цербера, который будет варить ему щи, драить ванную и ждать его прихода с тапочками в зубах и расспросами, как и что на белом свете происходит. Знаем, проходили. «А почему ты задержался?» «А что ты такой угрюмый?» «А не пойти ли нам в кино?»

Если же брать ее в долю, то при очередном уходе надо будет с кровью делить имущество. Да и не годилась Нинка на роль партнера.

Это и было во-вторых. Она, несмотря на телячью свою привязчивость и мирный нрав, слишком глупа, чтобы продержаться долго даже в роли жены. Надо же с супругой хоть иногда о чем-то разговаривать.

Гуру заварил себе крепчайшего чая. Хорошо хоть велел ей купить настоящего черного, а не этого цветочного барахла.

Уже почти неделю он бился над загадкой этих чертовых шахмат. Никакого спецназовца, конечно, не было и в помине. Он сам себе был спецназовцем. И в машине всегда возил под сиденьем что-нибудь тяжелое, чтобы в наши смутные времена были аргументы посерьезней словесных.

Хотя и на словах с ним вряд ли кто-то мог серьезно состязаться. Гуру вспомнил, как когда-то, почти сорок лет назад, на зоне двое блатных пытались друг другу дать по ушам. Они сидели за столом, чифирили и говорили что-то на таком языке, который юный в те годы Женька понимал только слегка.

Внезапно из угла выскочила крыса и, промчавшись по столу, утащила кусок серого хлеба. Бармалей, огромный грузин, кинул в нее миской, и бросок был таким сильным, что сломал ей хребет. Тогда маленький и злобный Боцман, который еще со времен вольной жизни имел какой-то зуб на Бармалея, прищурился.

– Ты зачем ее убил? – проскрипел он.

– Она хлеб украла, – возмутился грузин, – мой хлеб и твой.

– Она хлеб украла, – миролюбиво согласился Боцман, – значит, она – вор. Ты – вор, и она – вор, – завизжал он, – значит, ты своего убил.

И Бармалея опустили. С тех пор Гуру знал, что слово бывает важней не только силы, но и оружия. Он занялся самообразованием, а поскольку с детства был пареньком смышленым, то довольно быстро в этом преуспел. Уголовный и процессуальный кодекс он знал практически наизусть, но на этом не остановился, принялся за чтение книг и речей известных русских юристов прошлого века. Плевако, Кони, Карабчевский, Шершеневич не только образовали его юридически, но и повели дальше, ему стала интересна и сама природа права. Он стал изучать труды Монтескье, Гуго Гроция, а от них шел прямой путь к философии.

На зону он больше не попал, застраивал свою непростую жизнь так, чтобы точно знать, как уйти от ответственности, уголовной во всяком случае. Нельзя было жить в СССР, чтобы не попадаться ментам, все рассказы про удачливых флибустьеров, которые разводили ментов и легко уходили от любых ситуаций, были сказками чистой воды.

Гуру принимали шесть раз, но, ни разу так ничего доказать и не смогли, и, посидев месяц-другой, он выходил на свободу. И хотя единственный срок свой он мотал по статье несерьезной, тогда это была сто пятьдесят четвертая, спекуляция, но за знания, выработавшееся с годами чутье на заработок, дельные советы и умение уйти от ответственности был уважаем и тем миром, и этим.

Единственной серьезной его слабостью были женщины, причем на многих из тех, с кем у него завязывались отношения, он женился. Приятели смеялись над ним, предлагали даже денег, чтобы он перестал бегать в ЗАГС, но Женя был как-то непонятно упрям в этом вопросе. Эту сферу своего сознания он даже не пытался исследовать, считая несерьезной и неважной. Важным было другое – азарт…

Он нюхом чуял сейчас, что за всей историей с шахматами стоит какая-то каверза, а еще чуть подальше деньги. Все дни, прошедшие с отъезда Найта, он пытался понять, что тот имел в виду под словом «феи». Поначалу он просто принял к сведению сказанное им, но чем дальше, тем больше понимал, что Найт так ничего и не сказал. Гуру даже купил в магазине «Волшебные сказки». Нинка, застав его на кухне за перелистыванием детской книжки, долго смотрела, пытаясь хоть что-нибудь понять в этом загадочном человеке.

Никак не мог Женя сообразить, как соотнести шахматные фигуры и образ пожилой дамы с волшебной палочкой, которая хранилась у него в памяти с детского возраста. Тыква, мыши и хрустальные башмачки тоже не сильно помогали.