Красные огурцы - Александр Маленков

Антон пришел в себя от того, что кто‑то гладил его руку. Он открыл глаза — на краю кровати сидела Дуня. Он обвел взглядом палату на предмет наличия в ней призраков, президентов и прочих симптомов острого психоза. Кроме прялки, вокруг не было ничего подозрительного. На всякий случай Антон слегка надавил на глазное яблоко, Дуня, прялка, часы на стене — все раздвоилось, что являлось верным признаком подлинности объектов. Галлюцинации, как вычитал он когда‑то, не раздваиваются. Осмелев, Антон объявил:

— Дуня, я сошел с ума. Это так страшно! У меня галлюцинации. Я видел твоего дедушку… И президента… Может быть, и Сомали — это галлюцинации? И «Останкино»? И вообще все? И ты? Сколько лет я здесь?

— Ну‑ну‑ну, — тихо сказала Дуня, — успокойся.

— Но самое страшное… Знаешь, я все время думал о тебе, о нас… Я люблю тебя, я думал, что смогу понравиться тебе, и, может быть, ты когда‑нибудь… А теперь я — обыкновенный сумасшедший. Меня надо привязать к кровати и кормить галоперидолом. Так что ты лучше иди, не трать время. — Антон отвернулся к стене, страстно надеясь, что Дуня не последует этому совету.

Дуня помолчала некоторое время, как будто собираясь с мыслями.

— Антон, — сказала она твердо, — я должна тебе кое‑что рассказать… Правда, давай я тебя лучше привяжу.

— Давай.

По бокам кровати как бы невзначай висели концы прочных черных ремешков. Антон обреченно позволил Дуне застегнуть пряжки, но с ужасом подметил в себе промелькнувшую гордость — я буйный! Не так уж часто тихому и не очень спортивному дизайнеру доводилось чувствовать себя опасным.

— Так вот, — сказала Дуня, убедившись, что ремни крепки, а Антон не может пошевелить ни рукой, ни ногой. — Все началось весной на мой день рожденья…

Антон выслушал историю молча, и только цвет его лица постепенно менялся от бледного до розового, а под конец и пунцового. Дуня закончила повествование и теперь с тревогой вглядывалась в покрасневшего Антона, сопящего со все большей интенсивностью.

— Развяжи меня! — потребовал он наконец тем голосом, которым обычно говорят граждане, вернувшиеся с того света к своим убийцам с недружелюбными целями.

— Ну да, конечно, — ответила Дуня и потуже затянула ремешок.

— Ах ты ж!.. Так это все ты подстроила! — возопил Антон. — Змея! Гадюка! Ненавижу! Отвяжи!

— Что ж ты так кричишь, смотри, главврач услышит, — сказала Дуня, наклонилась к буйному и стала его целовать.

Шмель Арсений (а именно так его звали) понял, что погорячился, когда в поисках лучшей доли покинул парк клиники неврозов «ЕвроАдекват» и отправился в пансионат «Железнодорожник». Некоторое время он пытался себя убедить, что местный жидкий клевер, вытоптанный оравами детей, полезней для здоровья, что он наконец немного похудеет, чтобы… Зачем ему, шмелю, нужно худеть, Арсений не смог себе объяснить, и с некоторым моральным усилием, которое всегда требуется для признания ошибки, решил вернуться. Когда же это решение было принято, мазохистическая сладость самобичевания подгоняла его полет через луга и леса интенсивней, чем голод или инстинкт размножения.

Плохо, плохо знаем мы еще психологию шмелей, но и с людьми дело обстоит не намного лучше. Казалось бы, после Дуниного рассказа Антон должен был испытать хоть какие‑то эмоции — обрадоваться, разочароваться, а еще лучше пережить катарсис на радость главврача (он очень любил катарсисы у больных). Но вместо этого Антон вдруг сделался очень спокойным и сосредоточенным. Проводив Дуню, он побрился, причесался и отправился к главврачу.

— А, наша знаменитость! — приветствовал его Алексеев. — Больше не кипишуем?

— Я здоров, — заявил Антон. — И кстати, ваш интерьер мне кажется претенциозным.

Главврач в своей обычной манере повертел в пальцах ручкой и что‑то записал в тетрадку.

— Вы пережили катарсис? — наконец спросил он.

— А у вас стены покрыты силиконовой краской?

Доктор украдкой глянул на стену.

— Не знаю, возможно. Это не моя компетенция.

— Ну вот. Я вижу, что у вас силиконовая краска. А вам наверняка виднее, был у меня катарсис или нет.

— Логично, — согласился главврач. — Так вы пришли поговорить об интерьере?

— Если хотите. Но в основном чтобы вы отпустили меня домой.