Древнерусская игра. Много шума из никогда - Арсений Миронов

— А всадник на древо взлез, — пояснил Берубой. — Тоже дозорный, я мыслю. Только вот от кого прислан — неведомо. Надоба его с дерева спустить по-быстрому. Иначе заметят нас. Ежли хочешь, айда вдвоем…

Я согласился. Лошадь дозорного недовольно всхрапнула, когда мы, пригибаясь к земле, добежали до дерева. Я задрал голову — в темноте ветвей никого не было.

К счастью, я успел шарахнуться в сторону — что-то сухо треснуло вверху, и в землю совсем рядом ударила острая черная игла. Я едва успел понять, что это сулица — легкий кавалерийский дротик, как что-то тяжкое бросилось на меня с небес, сминая и опрокидывая к земле! Словно обрушилось дерево — я физически ощутил, как легко и колко ломается мой позвоночник. Чья-то босая нога в клочьях рваной штанины, проволочная кромка кольчужного подола, вдавившегося в щеку, — последнее, что я помню.

Пока я приходил в себя, улыбчивое лицо Берубоя невнятно светлело надо мной на фоне вечереющего неба. К счастью, позвоночник выдержал — человек, спрыгнувший на меня с дерева, немного промахнулся. Он задел меня не очень сильно. Как рассказал Берубой, обычно люди не выживают после того, как на них приземляются рослые молодые парни в тяжелых кольчугах.

Этот парень теперь валялся рядом с проломленным черепом — во всяком случае, лицо его было залито кровью. Я приподнялся на локтях, оглядывая себя: золотая цепь на месте. Арбалет лежал рядом, серебряный рожок по-прежнему болтался на своем ремешке. В целом я ощущал себя даже неплохо — только почти не чувствовал ног. И голова болела так, что было больно моргать. Кажется, я валялся без сознания не очень долго — раскаленный солнечный слиток еще пламенел на границе заката, нижним краем прожигая горизонт. Итак, Берубой имел возможность легко прикончить меня — но почему-то не сделал этого. Видимо, ему нужно любой ценой помешать разбойникам захватить купеческий караван — потому и рассчитывает он на моих катафрактов.

— Повезло тебе, княже Лисей! Дешево отделался. — Берубой покачал головой. Только теперь я заметил, что весь левый бок моего почтальона был просто черным от кровяных разводов — похоже, парень в кольчуге успел зацепить Берубоя чем-нибудь острым.

Я снова глянул на молодого человека с проломленной головой. Берубой обошелся с ним жестоко: под глазом незнакомца расплылся багровый синяк, а изломанные руки аж почернели по локоть — как от сильного ожога. Убитый лежал на спине, раскинув конечности по травке — добротная кольчуга, на поясе меч… Интересно, как безоружный Берубой умудрился справиться с таким верзилой.

— Ты обыскал бы его, княже Лисей! — снова услышал я голос почтальона. — Я бы и сам успел, да руки заняты, — весело добавил он, прижимая к ране на боку кусок оторванной штанины.

Ничего особенного я не обнаружил. Убитый молодчик знал, что идет на опасное дело, а потому не захватил с собой денег. Только небольшая холщовая сумочка была привязана к поясу. Я взял ее в руки — и под пальцами содрогнулось что-то живое! Осторожно распустив узелок, заглядываем внутрь — надеюсь, это не змея… Что-то жарко закопошилось из мешочка мне навстречу: сизая пушистая головка голубя!

Прижимая крылья к птичьему тельцу, я извлек голубя из сумки. К розовой лапке на длинной нитке привязан крошечный берестяной лоскут — совершенно чистый. Очевидно, владелец пташки должен был кому-то сообщить о происходящем здесь, у реки… Голубь обиженно — кому понравится битый час сидеть в мешке! — покосился на меня черничным глазом.

— Ах, да ведь это зверь знатный! — Берубой обмотал израненное туловище штаниной и теперь восторженно улыбался, глядя на птичку. — Это поток знаменитый, скорый! Это ж сам Горлаш! Мстиславки Лыковича посыльный птах!

Он принял птичку в свои руки, ласково пощекотал окровавленным ногтем пушистую головку. А я вспомнил, что Мстиславка Лыкович — один из многочисленных разбойников, обитавших в здешних краях.

— Добро, что ты голубя узнал, — сказал я напряженно. — Теперь узнай и людину: что за человека-то прибили? Как звать его? Уж не сам ли будет Мстиславка Лыкович? (Честно говоря, я втайне на это надеялся.)

— Да нет! — Берубой расхохотался. — Это так себе, безымянный разбойка из Мстиславкиной ватаги. А самого Лыковича эдак запросто не прибьешь. За ним еще побегать надо.

Я сплюнул. Стало быть, у Мстиславки тоже есть свои планы в отношении купеческого каравана. Да, есть где разгуляться длинной руке правосудия. Однако Мстиславку будем ловить потом — для начала займемся другим разбойником, княжичем Рогволодом.

Что-то быстро и радостно встрепенулось рядом — это Горлаш вырвался из рук Берубоя и серебристой ракетой взмыл в небо! И пошел, крутой петлей уходя за кромку ближнего леса, — грамотно пошел, от камней и стрел хоронясь за верхушки дерев.

— Выскочил, пострел! — Берубой с досады аж щелкнул пальцами. И тут же замахал руками, указывая ввысь. — Смотри-смотри, как высоко пошел! Драгоценная птичка, смышленая.

Напрасно Берубой тыкал пальцами в небо, призывая меня понаблюдать за виражами Горлаша. Я уже заметил главное: в руке моего спутника мелькнула и тут же исчезла крошечная заостренная палочка. Я мгновенно узнал костяной рез — пишущую принадлежность древнего славянства. Хитрый почтальон успел тайком нацарапать что-то на голубиной бересте — не иначе! Он намеренно выпустил Горлаша — отправил с ним свое послание! И кому? Разумеется — Мстиславу Лыковичу!

Я послушно задрал голову, делая вид, что отыскиваю взглядом отлетевшего голубя. Очевидно, почтальон ведет двойную игру. Работает на разбойника Мстиславку? Но — зачем тогда уничтожать своего коллегу, который валяется теперь с разбитой головой? Или… он провоцирует Мстислава? Интересно, что можно начеркать на бересте за две-три секунды — всего-то несколько слов…

…Берубой еще восхищенно следил за поведением где-то в стратосфере своего крылатого коллеги-почтальона. Ну-ну… А я уже видел эти паруса. И верхушки мачт. Они медленно двигались мимо нашего высокого берега. Борта лодий и вооруженные люди на них — все это было ниже уровня зрения, под берегом. Только паруса — огромные серые полотнища — неостановимо проносились мимо. В отвердевающей темноте вечера три раздутых квадрата словно светились изнутри — пораженный нереальностью зрелища, я тяжело поднялся на ноги. Медленно ступил вперед, ближе к обрыву берега.

И вышел на край в тот самый миг, когда передняя ладья выдвинулась из-за поворота — корма сидит низко, крутой нос со звериной мордой гордо задран кверху. И — никаких разбойников не было на противоположном берегу. Только ровно теплится на песке небольшой костерок. Да темная груда каких-то тряпок валяется рядом — ах нет, это не свернутый плащ… Это низкорослый сгорбленный старик сидит, уставившись из-под капюшона на приближающееся судно.

А люди на судне не замечают серого старика. Отсюда, сверху, я прекрасно вижу на носу передней ладьи человека в дорогих доспехах. Рядом с ним — неподвижные фигуры арбалетчиков в неловких, нерусских шлемах с высокими остриями. Их много, они вооружены — и бесстрашны.

Но старый горбун уже поднялся со своего места. Не отрывая от переднего корабля сонного взгляда, он вытягивает из костра обожженную палку с розово светящимся концом. Клочья легкого рыжего пламени еще вьются по дереву — словно факел курится в руке у волшебника. Тихо, как во сне, горбун движется по берегу к воде — подол плаща оставляет на песке невнятный влажный след. Словно из жести вырезаны одинаковые фигуры алыберских воинов — их кованые лица безразличны, и даже гордая бровь не двинется навстречу горбатому уродцу. Осторожно ступая по мелководью, уродец входит в реку — склонив крупную голову, молча смотрит на приближающуюся ладью. Горящая головешка в правой руке склоняется все ниже к воде…