Государство и светомузыка - Эдуард Дворкин

Не имея возможности присесть, мужчины прохаживались меж толстых разноцветных стеблей.

Молчание продолжалось, и Степан Никитич, внутренно расшалившись (настроение располагало — Александра Михайловна между завтраком и обедом допустила его до себя четырежды), попытался предугадать предстоявшую ему историю.

Бритолицый господин мог бы оказаться сыном удачливого заводчика, производящего на своих предприятиях добротные суконные толстовки, бритвенные лезвия и монокли. Мать господина, едва дав жизнь младенцу, наверняка была похищена злоумышленниками и увезена в австралийские саванны, где по прошествию лет сделалась королевой аборигенов. Мать уже стара, ее зубы выпали, глаза ослепли от палящего солнца, а груди высохли — ей все труднее управляться по королевству. Она прислала ему священный бумеранг и окаменевшее яйцо птицы киви. Это — атрибуты власти. Мать зовет сына, чтобы передать ему бразды правления… Отец господина тоже одряхлел — он тучен и одышлив, с трудом передвигается, опираясь на палку, и уже начал говорить невпопад, он должен отойти от дел, которые надлежит принять сыну… все эти многочисленные заводы и мануфактуры нуждаются в сильной руке… Обритый господин стоит перед выбором, сейчас он на перепутье, но ему равно не хочется быть ни королем, ни фабрикантом. В душе своей он неисправимый романтик, ему нравится мечтать о всяких разностях и быть свободным от прочих дел…

Фигура бритолицего господина мелькала среди высоких упругих стеблей.

— Вы полагаете, вероятно, что я ботаник, — донесся, наконец, до Степана Никитича исполненный сарказма голос хозяина, — и выращиваю растения исключительно ради них самих. — Не выдержав собственного ёрничества, он прыснул в подставленный ко рту кулак. — В вашем представлении я — этакий домашний агроном, не поднимающийся в умственных рассуждениях выше формулы селитры и пропорций смешения ее с перепревшим навозом. — Он коротко, со вкусом хохотнул. — По-вашему, я — земляной червь! Крот! Червивый крот! Кротовый червь! — Распалившись, он размахивал руками, говорил и смеялся одновременно, не оставляя гостю ни единой паузы. — Но, смею вас уверить, милостивый сударь, вы жестоко ошибаетесь! Ибо сказано — глупцу труднее установить истину, чем верблюду пролезть в замочную скважину! — Господин в толстовке, нацелясь на Степана Никитича сверкающим моноклем, выстреливал слова, как из пневматической винтовки. — Так знайте же… если и интересуют меня корни, то корни эти гносеологические! По убеждениям я в высшей степени бодлеровец и выращиваю цветы зла! Природная кротость характера — не путайте с проклятым кротом! — мешает мне сражаться с существующей несправедливостью… Я нюхаю эти цветы, погружаю в них голову, втягивая ноздрями пыльцу — и праведная злость наполняет мои жилы, превращая из пассивного критика в неистового ниспровергателя. — Он страшно захохотал и, растопырив пальцы, пошел на Брылякова, счевшего за лучшее попятиться. — Пока еще — это цветочки! Но скоро — и час уже близок! — на их месте вырастут ягодки! И тогда, наевшись их до рвоты, мы осуществим задуманное! И никто — слышите вы! — никто уже не сможет нас остановить!..

Прорычавши последние слова, он прыгнул на Степана Никитича, намереваясь впиться в него зубами и ногтями. Степан Никитич, не без труда увернувшись, выскочил и прижал за собой дверь. Удерживая ее, пока удары, царапанье и воинственные крики не прекратились, он задавался вопросом, ответа на который не находил…

— Такие разные люди, — в удобный момент спросил он Александру Михайловну. — Здесь, под одной крышей… Что объединяет их всех?

Александра Михайловна просветлела лицом, подошла к оконцу, отдернула пыльную занавесь и долго вглядывалась в какие-то не видимые Степану Никитичу дали.

— Мы, — отвечала она звенящим от волнения голосом, — ячейка российской социал-демократической рабочей партии, убежденные большевики-сувенировцы. И будущее за нами!..