Рыжий город, или Четыре стороны смеха - Георгий Голубенко

– Правильно, – подтверждал я, хотя этот бессмысленный полузапрет всегда поражал меня своей глупостью.

– Ну вот, – возбужденно продолжала цензорша, – а сегодня пришел совершенно новый циркуляр, и все стало значительно проще!

– То есть что? – спрашивал я. – Сегодня мы можем показывать уже и по району?

– Нет! – ликовала она. – Сегодня не можем уже и по колхозу!.. Или вот, специально для вас, телевизионщиков: еще вчера вы могли снимать на пленку весь наш торговый порт, а сегодня – уже только правую его часть. Потому что левую его часть уже нельзя! Чувствуете, как интересно?!

Ну тут я, кажется, понимал, в чем дело. С левой стороны в порту еще со времен войны стояла ржавая подводная лодка. Несколько бравых морячков до сих пор проходили на ней срочную службу. Однажды мы снимали их для какой-то очередной ура-патриотической передачи.

– Мальчишки… самое… это… – суетилась вокруг морячков наш необыкновенно творческий режиссер Галя Заварова. – Ну что это мы наш доблестный флот всегда так неинтересно показываем? Ну правда, одно и то же: один моряк бреется, двое играют в шахматы, трое пишут письмо любимой девушке… А нельзя, скажем, чтобы вы погрузились на дно, а потом, например, всплыли? А мы это снимем?!

– Можно, – отвечал командир. – Но только наполовину.

– В смысле? – удивлялась Заварова.

– Ну в смысле, что если мы уже погрузимся, то мы уже не всплывем…

Нет, в данном случае цензоров можно было понять. Конечно, показ такой непобедимой военной мощи мог спровоцировать любого, даже самого миролюбивого нашего заграничного соседа на всякие необдуманные поступки.

– В общем, очень, очень необходимая у нас работа! – продолжала между тем Алевтина Ивановна. – А какая ответственная! Каждую минуту нужно быть начеку. Иначе произойдет непоправимое! Например, на днях мой коллега, вычитывая газету «Октябренок Одесщины», случайно пропустил совершенно закрытую информацию: двести детей в этом году отдохнули в пионерском лагере нашей раскладушечной фабрики. Представляете, какой разразился скандал… Ну что вы на меня так смотрите? Вы что же, не понимаете, данные о чем могут получить зарубежные спецслужбы, узнав, что у работников нашей раскладушечной фабрики так много детей?

– О хорошем качестве наших раскладушек? – пытался догадаться я.

– Перестаньте! – хмурилась цензорша. – Они могут легко подсчитать, сколько этих самых работников трудится на этой фабрике, а значит, и какое количество раскладушек она выпускает!

– Ну и что? – совершенно терялся я.

– А если война?! – ударяла цензорша кулаком по столу, и по ее лицу пробегала легкая тень безумия.

– А, ну тогда… Конечно… – Я кивал головой, хотя ничего, кроме идиотской мысли о том, что, зная количество раскладушек, имеющихся у нас на вооружении, враги могут определить, какое количество наших бойцов во время войны сможет воспользоваться ими, чтобы, например, залечь где-нибудь в засаде, в моей голове уже не возникало.

– И даже не говорите! – кипятилась Алевтина Ивановна. – Показывать количество выпускаемой продукции мы не имеем права не то что на раскладушечной фабрике, но даже и на игрушечной. Но разве же только это? Семьсот тридцать шесть основных запретов постоянно держит в своем уме любой уважающий себя цензор. А ведь каждый день, как я уже говорила, появляются новые, дополнительные. Их мы заучиваем по ночам. А потом весь день вычитываем газеты, журналы, сценарии, и постоянно в мозгу только одна мысль: что из всего этого могут узнать враги? А ведь враги повсюду! Повсюду!.. Естественно, что наши сотрудники долго не выдерживают. Появляются профессиональные заболевания…

– Зрение? – участливо спрашивал я.

– Паранойя, – доверительно сообщала цензорша. – Но разве это кто-нибудь ценит?.. Вот только с вами иногда и отведешь душу.

И она не читая подписывала принесенный мною сценарий.

Мои успешные походы к Алевтине Ивановне продолжались довольно долго – и закончились совершенно ужасно.

– Тебя главный редактор студии вызывает, – сообщил мне однажды мой непосредственный начальник.

Я пошел. В кабинете, кроме самого главного редактора, сидел человек в штатском. То есть как бы это сказать… Основная масса людей, как известно, вообще всегда ходит в штатском. Но этот… В общем, этот был явно не из основной массы.

– Присаживайтесь, товарищ Голубенко, – сказал главный редактор. – Вот товарищ… Иванов хочет с вами познакомиться.

– До нас дошли слухи, – заговорил товарищ Иванов, глядя на меня добрыми голубоватыми глазками, – что вы очень интересуетесь работой цензоров… Задаете всяческие вопросы… Как говорится, вникаете…

– Да нет, – испугался я, – просто…

– Да вы не тушуйтесь, – подбодрил меня товарищ Иванов. – Тут вот такая история: сейчас по заданию партии мы хотим, так сказать, омолодить штат наших цензоров. Пополнить его энергичными, образованными людьми… А тут как раз молодой, творческий человек, не равнодушный к этой работе… В общем, как говорится, кому же, если не вам… Так что поздравляю от всей души. Наш выбор пал на вас.

– А?! – издал я какой-то неуместный для данной беседы звук.

– Вот и руководство студии характеризует вас с положительной стороны, – продолжал товарищ Иванов.

Я посмотрел на главного редактора. На его сановном лице мелькнуло подобие улыбки.

«Месть! – пронеслось у меня в голове. – Жестокая месть! А говорили тебе, дураку: попридержи язык! Перестань пререкаться с главным! Он твои шуточки недолюбливает!.. А ты? Вот, скажем, на последней летучке…»

– Редактор Голубенко, мне доложили, что вчера всю первую половину дня вы играли в настольный теннис, а потом вообще ушли домой, сославшись на то, что повредили правую руку. Это правда?

– Правда.

– И сценарий, конечно, не написали…

– Написал.

– Интересно. И как же вы его написали, если вы повредили правую руку?

– Но я же повредил не левую ногу…

Хихиканье товарищей за спиной. Шепот:

– Смотри, доиграешься…

Вот, доигрался.

– Я не справлюсь, – твердо сказал я товарищу Иванову.

– Справитесь, – твердо сказал товарищ Иванов. – Пошлем вас на годичные курсы закрытого типа. А потом, под руководством опытных наставников, так сказать, вперед…

«…к паранойе», – закончил я про себя.

Какой, к чертовой матери, год?! Три месяца мне оставалось зарабатывать себе на хлеб на этой замечательной студии. Ну, в крайнем случае четыре! Уже дописывалась по ночам первая пьеса, и был даже театр, который соглашался ее поставить. А там – свобода! Немыслимые гонорары! (Ну так мне тогда казалось по молодости.) И главный редактор все это знал. И даже сцены из пьесы ему вроде бы нравились. И вот, несмотря на это… А может, именно поэтому?..