Иду на "ты" - Дмитрий Романтовский

– Маму-папу помните?

– С трудом. У мамы руки такие были, знаете… И голос такой – до сих пор эхо во сне. А отец такой, знаете, широкий, я от ветра за ним…

Муромец молча плакал, закрыв лицо огромными ладонями.

– Крестик все при себе носили, Сокольник Ильич? – продолжал пытать юношу Латын.

– Да. И в плену, и после бегства, и в кадетском корпусе в Укляндии.

– Целовал небось крестик-то в детстве, мамку-папку вспоминая?

– Было.

– И кто ж тебя к нам заслал?

– Правительство свободной Укляндии. Только премьер-министр может отдавать приказы командиру специального разведывательного…

Илья умоляюще всплеснул руками, общий крик ужаса заглушил слова юноши, но было уже поздно. Сокольник наговорил не на одну смерть. Однако Латын, еще раз похлопав парня по плечу, встал с табурета спокойно.

– Целование креста при любви к Родине и родителям есть присяга высшая, неотменяемая. Оная на служение и народу, и Отечеству, и царю небесному нашему. Аминь,– нравоучительно поднял Латын перст к небу.– А вообще-то повезло тебе просто, паря. Крепкий, видно, тебе батя узелок завязал. Я-то, грешным делом, думал: придушит тебя ошейник, как кутенка.

– Мы думаем об одном и том же? – обвел глазами присутствующих Владимиров, когда Дуров и Шаманов, вежливо оставив тайное заседание, покинули подвал. Все молча кивнули, старательно отводя глаза от Ильи. Однако тот тоже кивнул и бросил гордый взгляд на сына.

– Контроперация «Трест»,– предложил Скуратов.

– Контроперация «Трест, который лопнул»,– возразил Феликс.

– Принято,– подвел черту Владимиров.– Теперь псевдоним.

– Партийная кличка,– поправил Дзержинский.

– Агентурное имя,– уточнил Сокольник.

– Сокол! – гордо встрял Баранов.

Владимиров недовольно поморщился, сожалея, что такое подходящее предложение исходило не от него, но, к его радости, Скуратов тут же одернул заммордуха:

– Агентурное имя не должно содержать часть имени или имя агента.

– Беркут! – торопливо и решительно заявил Владимиров, победоносно глядя на Баранова.– Беркут! А? Бер-кут!

– Отличное имя! – сжалился Скуратов.

– Сойдет,– прогудел Илья.

– Главное, оригинальное,– вздохнул Феликс.

* * *

Месяц спустя в дверь деревянной хижины Онуча на опушке леса постучали. Растрепанная кикимора на тощих ногах в стоптанных английских ботинках и пыльных обмотках протянула лешаку фанерный ящик с печатями почтовых служб Аркаима и Лукоморья. Онуч приложил палец, подтвердив получение посылки, сорвал сургуч, топором вскрыл крышку и первым делом достал свернутую в трубочку и лежавшую сразу под крышкой берестяную грамотку.

«Бонжур!

Великая у меня радость: сынка сыскал.

Месяц погуляли по-семейному, да только нонче уехал он за тридевять земель по делам.

Дело молодое.

А по случаю посылаю тебе, нехристю старому, ночной горшок. Полагаю, тебе, по старческой твоей немощи, он полезнее будет.

Илья

P. S. А депешку пожги, про то, что мне грамотка писчая знакома, никому не ведомо. Так тому и впредь быть, а то отчетами до смерти умучают…»

Онуч дрожащими руками развернул упаковочную бумагу и достал из посылки взятый с боем у Калинового моста шлем разгула. Один из девяти сущих во всех известных реальностях.

Далеко у горизонта, над центром города Лукоморье, торчала плотной огромной шапкой крона тысячелетнего дуба. Из нее в вечернее небо били два невидимых глазу смертного радужных эфирных потока – прана и мана – и, скручиваясь и переливаясь, превращались в звездную пыль.

Кот знал свое дело и мерно ходил вокруг дуба, меняя направление движения и соответственно форму волшебных заклинаний: направо – песнь, налево – сказку, направо – прану, налево – ману…

Со стороны заставы доносился ускоряющийся скрип отремонтированной карусели. Одинокий репродуктор в пестром смерче лошадок, оленей и людей в военной форме великолепным нестареющим голосом заводил задорный припев:

Э-э-эх, ярмарки краски,

Разноцветные сказки,

Деревянные качели,

Расписные карусели…