Полная луна - Пэлем Грэнвил Вудхауз

Комната ее, соседняя с комнатой Типтона, выходила не в парк, а на луга. Туда она и смотрела со своего балкона, пытаясь обрести утешение в этом мирном пейзаже. От перелесков и кущ она ждала того, чего ее сосед некогда ждал от уток.

Но когда дух сломлен, толку от них мало; с усталым вздохом вернулась она к себе – и тут же взвизгнула. В кресле кто-то сидел.

– Не хотел беспокоить, – приветливо сказал Галли. – Ты размышляла, дорогая. Тебе показалось, что я вор?

– Мне показалось, что это Фредди.

Галли поправил монокль и заметил, серьезно на нее глядя:

– Тебе повезло, что это не он. Ожерелье валялось на столе. Да, ты могла все испортить! Я его взял. Дорогая моя, неужели ты не поняла, что оно для тебя значит?

Пруденс устало махнула рукой, как христианская мученица, которой приелись львы:

– Ничего оно не значит. Мне на все наплевать, если со мной нет Генри.

Галли встал и погладил ее по голове, хотя для этого пришлось покинуть кресло. Однако смотрел он на нее озадаченно. Он думал, что она умнее.

– Будет и Генри, – сказал он. – У нас в руках талисман. Мы можем диктовать оппозиции любые условия.

Он вынул монокль, протер носовым платком, вставил обратно.

– Давай я расскажу, что было после твоего ухода. Плимсол увел Веронику в сад, мы остались. Слово взял Фредди. Он прекрасно описал нам, что сделает с ним Агги. Гермиона приняла это холодно, заметив, что у него болезненное воображение. Мой острый ум все спас: вот и хорошо, больше ее ничего не интересует. На ее взгляд, инцидент исчерпан.

– А разве это не так?

– Было бы так, если б не Фредди. Америка что-то с ним сделала. Мастер! Мы слушали как зачарованные.

– Что же он сказал?

– Сейчас, сейчас. Он сказал: если мы не вернем ожерелье, он все откроет Типтону, мало того – признает, что это его подарок. Вероятно, при этом он потеряет концессию, но Бог с ней, один он страдать не хочет. Успех был огромный. В жизни не видел Гермиону такой синей.

Пруденс восторженно глотнула воздух.

– Ох! – сказала она. – Кажется, понимаю.

– Так я и думал. На Гермиону больно смотреть. Заглянул Кларенс и заметил для верности, что он сказал Плимсолу насчет этой помолвки, Эгберт просил. Зашел и Эгберт и утверждал, что он просил не говорить.

Пруденс глядела в потолок, видимо, благодаря небо за такую благосклонность к деве в беде.

– Дядя Галли, это же очень хорошо!

– Еще бы.

– Они разрешат мне выйти за Генри!

– Именно. Это наша цена.

– Мы не уступим!

– Ни на йоту. Подлезет к тебе – посылай к своему поверенному.

– Они вас замучают.

– Дорогая моя, я немолод, меня мучили люди и почище. Но не преуспели. Меня минуют просьбы, словно это легчайший воздух.

– Шекспир?

– Очень может быть. Уж он скажет. Великий человек.

Пруденс радостно вздохнула:

– Нет, это вы великий человек, дядя Галли. Повезло Генри с крестным!

– Я тоже так думаю. Есть и другая школа. Ну, я пошел, спрячу его получше. Придумал прекраснейшее место, ни кто не догадается. А потом погуляем.

– Я бы рада, но придется написать Генри. – Вдруг ее поразила новая мысль: – Фредди жалко!..

Мысль эта посетила и Галахада.

– Да, немного, – признал он. – Что ж, не разбив яиц, не сделаешь яичницы. Это не Шекспир. Кажется, я. А может, слышал где-то. И потом, ему недолго мучиться. Гермиона сложит оружие, ты уж мне поверь.