Даровые деньги - Пелам Вудхаус

Старший сержант браво взошел на второй этаж и постучался. За дверью кто-то чихнул, потом спросил:

– Это Фладдери?

Шимп, обложенный подушками, сидел на диване. Лицо у него горело; взгляд из-под распухших век испугал бы более тонкого человека. В конце концов, сержант был верзилой с широкой лоснящейся физиономией. Легко ли на это смотреть, когда тебе худо? Мало того, Шимп знал, что голос у него зычный и пронзительный, словно раскаленная пуля. Таких сержантов можно вынести только при хорошем здоровье.

– Что дадо? – мрачно спросил медик.

Фланнери глядел на него с той обидной снисходительностью, с какой здоровые глядят на больных. При этом он крутил ус. До его появления Шимп высоко ценил свои усики, но один взгляд на соперника пришиб его начисто. Ус ы у сержанта были светлые, пушистые, загнутые вверх, в общем – такие, каких в миру не добьешься. Лелей свою поросль, ухаживай за ней, гордись ею, но настоящими усами, в высшем смысле слова, она не станет, если ты не в армии.

– От это да! – сказал сержант. – Простуду какую схватили!

Словно подтверждая это наблюдение, Шимп снова чихнул.

– Надо чего-нибудь сделать, – предложил сержант тем голосом, каким обычно командовал: «Справа налево – рас-считайсь!»

– Я делаю, – отвечал Шимп, дыша паром из кувшина.

– Не-ет, тут не пар нужен, – возразил ассистент. – Как говорится, смотри в корень. Все от брюха, да. Брюхо подлечите…

– Что ваб дуждо?

– Одни говорят – хинин, другие там – камфара или корица, а я вам скажу – одуванчики и хмель. Отвар. Вы пошлите их набрать…

– Что-ваб-дуждо?

– Я ж говорю, там один приехал. Такой, знаете, тип. В автомобиле. Вроде бы к вам.

– Я де придибаю.

– Зовут Моллой.

– Моллой?

– Это он так сказал, – осторожно добавил Фланнери.

– Да? Пусть идет.

– Значит, хмель и одуванчики.

Сержант удалился и вскоре привел Мыльного. Когда друзья остались одни, Мыльный несмело подошел к дивану.

– Вижу, ты простудился, – определил он.

Шимп дважды кивнул, сперва – сердито, потом – в кувшин.

– Тут простудишься! – вскричал он. – Да я целый час сидел в воде, а потом ехал бокрый да ботоцикле.

– Что? – переспросил потрясенный Моллой.

Шимп поведал ему свою сагу, особо подчеркнув злодеяния Хьюго и Эмили. Хорошо, что она его не слышала.

– Ду, я – пас, – завершил он.

– Нет-нет!

– Больше де богу.

– Что ты говоришь!

– Де-бо-гу.

– Шимпи! Мы же все устроили! Сегодня ночью…

Шимп недоверчиво на него посмотрел:

– Сегодня? Дубаешь, я выйду с такой простудой? Да еще лазать во всякие окна… Сидеть в воде…

– Нет-нет, мы все наладили. Этот Хьюго с дружком уедет в Лондон, и Джон тоже. Ты только влезешь.

– Да?

Шимп помолчал, вдумчиво вдыхая пары. Действительно, сведения хорошие. Но он был человеком дела.

– Так, – произнес он наконец. – Если я выйду в такоб состоянии…

– Шимпи! – воззвал Моллой, предчувствуя недоброе своей тонкой душой.

– …бы делибся иначе. Бде – шестьдесят пять, ваб – остальное.

Мистер Моллой был красноречив, иначе не продашь призрачных акций, но сейчас он превзошел себя. Многие сдались бы с первых же слов. Многие – но не Шимп.

– Шестьдесят пять, – твердо повторил медик. – Я тебе дужед, а то бы де явился. Сам де божешь…

– Конечно, не могу. Мне просто нужно алиби. Мы идем сегодня в театр.

– То-то и одо. Де божешь. Значит, шестьдесят пять – бде.

– Подумай, что скажет Долли!

– Чихать я хотел!

Мыльный сердито заворчал:

– Ну, если ты с нами так…

– Так-так, де собдевайся.

– Ладно, черт с тобой.

– Очень хорошо. Значит, приду часаб к одиддадцати или попозже. Окдо божешь де открывать. Оставь на земле лестдицу, я заберусь прябо да галерею. Труддее, да, до естестведдее. Лестдицу оставь, а уж с чеб потруднее – саби справибся.

– Потруднее!

– Вот ибеддо. Споткдуться я богу? Лестница слобаться божет? А если собачка эта явится? Оба-то в Лоддод де едет! А воспаление легких! Ду, что скажешь?

Моллой молчал, тяжело вздыхая.