Кривые деревья - Эдуард Дворкин

«А ведь он прав, — думала Любовь Яковлевна, сидя поздно вечером за туалетным столиком, вырезанным из штучного дерева и украшенным затейливо интарсией. — Тысячу раз прав…»

Она вынула что-то из прически, смоченной в лавандовой воде губкой оттерла лицо, смазала ночным кремом шею и грудь. Поставленное близко зеркало являло картину, созвучную, пожалуй, кисти Крамского. Южного типа дама, соблюдающая предписания личной гигиены. Густые черные волосы распущены, они волнами ниспадают на пышные плечи и молочно-восковой спелости грудь с двумя аккуратными и, как она знала, сладкими вишенками. Лицо матово, округло. Нос, может быть, чуть тяжеловат, зато чувствуется порода. Глаза выразительные, с поволокой, темно-синие, как стеклярус. Карминовые губы полураскрыты, зубы ровны, белы, хотя и не идеальны, за ними угадывается маленький чувственный язычок. Лицо и торс как бы выплывают из густого сумрака интерьера. Ничего лишнего — только самое женщина, бронзовая под абажуром лампа, отблески хрустальных флаконов с солями и притираниями. Перенесенное случаем гениальной рукой на холст, изображение должно было, без всякого сомнения, привлечь истинного ценителя живописи, ибо непростою была картинка, ох, какой непростою! Загадочной была она! Подтекст таился, откровение! А уж какое — каждому предстояло постичь самому… Не входит в задачу художника раскрытие тайны. Указать на нее должен он…

Еще была, конечно, стыдливая нега в мягком склонении ее стана и всякие прочие красивости, но более не наблюдала себя Любовь Яковлевна в магическом стекле. Закончив ритуал, она переключила взор с мира внешнего на мир внутренний и возвратилась к беспокоившим мыслям.

«Прав Иван Сергеевич, тысячу раз прав, — по накатавшейся дорожке пробегалась Стечкина. — Это и не любовь вовсе, о чем говорят и пишут… лишь мечта о ней, потребность, сильная настолько, что создает иллюзию самого чувства, и никогда, никогда не сможем мы обрести ее…»

Умом своим соглашалась Любовь Яковлевна с мудрым старцем, но природное, женское, то, чего не может знать ни один мужчина, не давало впасть в отчаяние.

«Он просто не встретил, — утешало оно. — И ты пока не встретила…»

Внутри нее что-то сладко затрепетало, заставив даже слегка застонать. Любовь Яковлевна поспешно встала. Не решаясь лечь в постель, она прошлась по спальне. Гарусный ридикюль, небрежно брошенный в угол, привлек ее внимание. Вспомнилась странность, забытая по приходе домой. В ридикюле она привезла Тургеневу свой роман. Рукопись осталась у Ивана Сергеевича. Следовательно, на обратном пути мешок должен был стать много легче. Однако же таковым не стал…

Более не теряя времени, Любовь Яковлевна решилась просунуть руку в узкую горловину. Пальцы тотчас ухватили нечто объемистое. Стечкина медленно потянула руку обратно. Шнуровка раздалась… книга… красный сафьяновый переплет… тисненные золотом буквы… Андре Тиссо… «Онанизм»…

— Гадкий, гадкий Тургенев! — более смеясь, чем негодуя, вскричала прекрасная дама, выбирая, куда бы подальше отправить окаянный труд, но так и не выбрав, осталась с книгой в руке, а потом села на прежнее место и положила том перед собою на туалетный столик. Прошло несколько времени, и внутренняя борьба любопытства с показной добродетелью закончилась решительным поражением последней. Руки Любови Яковлевны дрогнули и потянулись к неизвестно почему запретному.

Она зачиталась так, что не услышала стука, вначале деликатного, затем все более усиливающегося, скрипа открываемой двери, шагов в комнате, и только громкое за самой спиной покашливание заставило ее встрепенуться, запахнуть пеньюар и одновременно захлопнуть книгу.

Муж Любови Яковлевны Игорь Игоревич Стечкин собственной персоной стоял в шаге от нее и, изогнув худую длинную шею, через заржавленные железные очки всматривался в старинной работы ручной переплет. Как и всякий образованный человек, он не мог оставить без внимания появившуюся в доме новую книгу. Любовь Яковлевна попыталась загладить промах, прикрыв название рукавом, но было поздно.

Какие-то заготовленные слова застряли в горле Игоря Игоревича, вместо них на волю вырвалось длительное перханье. Замахав руками, он отступил к дверям.

— Я не знал… не предполагал… — отчасти справившись с собою, сбивчиво заговорил он, — это моя вина, я не уделял тебе должного внимания, ты ведь знаешь, работа для меня — все… я не думал, что зайдет так далеко… прости…

Любовь Яковлевна смотрела на высокую сутулую фигуру мужа, его бесцветное испитое лицо, шевелящиеся бескровные губы и не испытывала ничего, кроме досады.

…Он появился в ее жизни семь лет назад.

Смуглокожая резвая девушка, почти ребенок, в ярко-желтом тафтяном платьице гофре с подпрыгивающим, чрезмерно раздавшимся лифом, она едва рассталась тогда с «Арифметикой» Назарова и «Историей» Кайданова, переменив их на полные тревожных намеков, пряные и терпкие романы Поля Феваля. Пробуждающееся женское естество диктовало ей бравурно разыгрывать на фортепианах неизменные «Созвездия» Шуберта, беспричинно смеяться в самом начале обеда, чтобы к концу его вдруг разразиться беспричинными же слезами, и часами простаивать у окна, опрометчиво обмениваясь взглядами с гарцевавшими на мостовой гусарскими поручиками. Обеспокоенные родители спешно подыскивали Любаше более-менее сносную партию. Семья была небогата, в квартире постоянно лопались обои, из щелей просыпался мелкий сор, одежда непрерывно латалась и перелатывалась, исподнее пришло уже в совершенную негодность, пятикопеечные пироги и селянки лишь по большим праздникам с великой неохотой уступали место разварной стерляди или какому-нибудь поросенку с гречневой кашей, на кухне никогда не пахло свежим кофием от Дементьева — там царил неистребимый цикорный дух.