Мир тесен - Дэвид Лодж

— О чем вы хотели спросить, юноша? — обратился он к Персу.

— Мне бы хотелось задать этот вопрос каждому из ораторов, — сказал Перс. — Что будет, если с вами все согласятся? — Сказав это, он вернулся на место.

Артур Кингфишер окинул взглядом ораторов, приглашая к выступлению, но те отводили глаза и переглядывались, жестами и мимикой демонстрируя замешательство. «Будет революция», — пробормотала Фульвия Моргана; Филипп Лоу сказал: «Это, скорее, вопрос на публику», — а фон Турпиц добавил: «Дурацкий вопрос». Зал встревоженно загудел, и Артур Кингфишер снова призвал его к порядку, громко постучав карандашом по микрофону. Затем, подавшись вперед, он устремил на Перса пристальный взгляд:

— Участники диспута, судя по всему, не поняли вашего вопроса, сэр. Будьте любезны, сформулируйте его иначе.

Перс снова поднялся и в глубокой, выжидающей тишине прошествовал к микрофону.

— Я хотел бы знать, — сказал он, — что вы будете делать, если с вами все согласятся?

— А! — Узкое костистое лицо Артура Кингфишера озарилось улыбкой, будто сквозь тучи проглянуло солнце. Он внимательно и с уважением посмотрел на Перса. — Очень хороший вопрос! И очень ин-те-рес-ный! Я не помню, чтобы кто-нибудь когда-либо задавал подобный вопрос. — Он утвердительно кивнул головой самому себе. — Вы, как я понимаю, хотите сказать, что в литературной критике важна не истина, но наличие разных точек зрения. Если вы убедите в своей правоте абсолютно всех, то им придется делать то же самое, что делаете вы, но это никому не принесет удовлетворения. Выигрывая, мы одновременно проигрываем. Вы это хотели сказать?

— Звучит убедительно, — сказал с места Перс. — Но ответа у меня нет, только вопрос.

— И вопрос, должен сказать, замечательный, — усмехнулся Артур Кингфишер. — Благодарю вас, дамы и господа, наше время истекло.

Зал ответил бурными аплодисментами и возбужденным гулом. Люди поднялись с мест и завели оживленные споры, а сидящие в задних рядах залезли на стулья, чтобы разглядеть молодого человека, который смутил претендентов на должность в ЮНЕСКО и пробудил от спячки самого Артура Кингфишера. «Кто это был?» — звучал у всех на устах один и тот же вопрос. Перс, красный от смущения и пораженный собственной дерзостью, пробирался к выходу, низко опустив голову. В дверях толпа почтительно расступилась, пропуская Перса, и некоторые благоговейно касались его плеча, когда он проходил мимо, — не столько желая поздравить его, сколько надеясь исцелиться или обрести удачу.

Во второй половине дня погода в Нью-Йорке резко изменилась — подобное произошло впервые за всю историю метеорологических наблюдений. Ледяной ветер, залетевший в высотные джунгли Манхэттена прямо из Арктики и кусавший за щеки и пальцы пешеходов и уличных торговцев, вдруг стих и сменился теплым и ласковым бризом. Тучи рассеялись, и выглянуло солнце. Температура круто пошла вверх. Сугробы вдоль тротуаров стали таять и ручейками потекли в сточные канавы. В Центральном парке по деревьям весело запрыгали белки, а влюбленные взяли друг друга за руки без всяких помех вроде толстых перчаток и варежек. В магазинах повысился спрос на солнцезащитные очки. Таксисты уступали на перекрестках дорогу частникам, на автобусных остановках пассажиры обменивались улыбками. Участники конференции АСЯ, которым предстоял переход из «Хилтона» в «Американу» и которые в ожидании стужи застегнули на все пуговицы пальто и куртки, с удивлением подставили лица нежному, влажному ветру, распахнули пальто, размотали шарфы и засунули в карманы теплые шерстяные шапки. Пятьдесят девять человек, сознательно исказив цитату из «Ист-Кокера», продекламировали: «Зачем концу декабря нужны приметы и потрясения весны?»[70]чем привели в изумление швейцара из «Американы».

В номере «Хилтона», где Артур Кингфишер и Сонг Ми Ли расположились отдохнуть после диспута, на всю катушку жарит центральное отопление.

— Ну и духота! Открою-ка я окно, — говорит Артур. Сонг Ми Ли сомневается:

— Замерзнем! — говорит она.

— Нет, посмотри какой чудный денек! Люди на улице идут раздетые. — Он пытается совладать с оконными задвижками, которые от редкого употребления плохо поддаются. Наконец окно открывается, и теплый ветер залетает в комнату, раздувая кружевные шторы. — Видишь, как замечательно! От такого воздуха можно опьянеть. Иди сюда, подыши! — Сонг Ми Ли подходит к окну, и Артур Кингфишер обнимает ее за плечи. — Знаешь, что это напоминает? Дни алкиона[71].

— Что это, Артур?

— Оттепель в середине зимы. Наши предки называли ее «дни алкиона» и думали, что в это время зимородок высиживает птенцов. Вспомни Мильтона: «И птицы затишья вьют гнезда на глади морской». Эти птицы-зимородки. А «алкион», Сонг Ми Ли, по-гречески значит «зимородок». Дни алкиона — это дни зимородка. Мои дни[72]. Наши дни. — Сонг Ми Ли склоняет голову ему на плечо и что-то тихонько говорит. Артура Кингфишера вдруг охватывает невыразимая нежность. Он заключает Сонг Ми Ли в объятья и, прижимая к себе ее хрупкое тело, осыпает его поцелуями.

— Скажи, — шепчет он ей, на мгновенье оторвав от нее губы, — тебе понятны мои чувства?

Сонг Ми Ли, улыбаясь сквозь слезы, кивает.

Тем временем в других помещениях, при закрытых окнах и с включенными кондиционерами, конференция АСЯ неумолимо продолжает свой ход. В поисках Анжелики Перс мечется взад и вперед по коридорам, ездит вверх и вниз на лифте. Он побывал на лекциях «Категория времени в современной американской поэзии», «Уильям Блейк: победа над собой» и «Золотой век испанской драмы»; он заглянул на семинары «Переосмысление демона у романтиков», «К теории речевых актов» и «Неоплатоническая иконография». В глубоком разочаровании покинув диспут «Проблемы постмодернизма», он проходит мимо двери, на которой кнопкой пришпилен линованный лист бумаги с написанным от руки названием: «Любовный роман: Дополнительный семинар». Толкнув дверь, он входит в аудиторию.

И видит Анжелику. Она сидит в дальнем конце комнаты и читает с листа доклад. В аудитории примерно двадцать пять слушателей, сидящих по двое-трое в ряду, и три молодых человека за столом рядом с девушкой. Перс тихонько усаживается около двери. Господи, до чего же она прекрасна, несмотря на ученый вид, который запомнился ему еще по конференции в Раммидже. На ней очки в темной тяжелой оправе, строгий пиджак и белая блузка; волосы затянуты в тугой узел. Подняв глаза от бумаги, она взглянула прямо в лицо Персу, и тот, слыша, как забилось его сердце, робко улыбнулся в ответ. Но она, никоим образом не отреагировав, невозмутимо продолжает читать. Ну конечно, вспомнил он, в этих очках она плохо видит вдаль.