Взять живым - Владимир Карпов

Часто мы недопонимаем и недооцениваем подвиг, мужество, благородство из-за того, что они вершатся на наших глазах. Нам кажется – героическое происходит где-то там, у других, о ком пишут газеты, а свое – буднично и обыденно. Ромашкин, к счастью, все это понял и пошел в штаб к полковнику Караваеву. Где угодно, хоть перед самим Верховным Василий готов был доказывать, что видел подвиг своими глазами, что Евгений Початкин погиб не случайно, а сознательно пожертвовал собой, – Ромашкин даже сейчас слышит его последние слова: «Прощай, Василий!»

Но ему не пришлось ничего доказывать. С наблюдательного пункта полка в стереотрубы и бинокли хорошо видели, как действовали штурмовые отряды, как произошла заминка, едва не ставшая роковой для полка, и как Евгений Початкин, командир саперной роты, спас положение и сотни жизней своих однополчан.

Ромашкин рассказал лишь о некоторых подробностях. И все время, когда рассказывал и когда молчал, когда ел, курил, носился среди горящих домов Кёнигсберга, выполняя поручения командира полка, – везде и всюду в ушах его, как в телефонной трубке, звучал уменьшенный и удаленный голос:

«Прощай, Василий!»

И опять вставал перед глазами Женька, всегда веселый, озорной, смелый. Какое красивое, мускулистое было у него тело! И вот ничего не осталось даже для похорон… Как хотелось ему в разведку! И получился бы из него отличный разведчик. Ах, Женя, Женя, совсем немного до конца войны осталось…

На третий день полк, пробиваясь через завалы и пожары, вышел к маленькой тесной площади. За ней бойцы увидели высоченные круглые башни с зубчатым верхом – замок прусских королей. Вся площадь и прилегающие улицы были запружены надолбами – «зубами дракона».

Над массивными воротами блестел огромный круг – это были часы. Они еще шли. Саша Пролеткин прислонился к углу дома и дал очередь по часам, сказав:

– Остановись, фашистское время!

Часы остановились, обе стрелки бессильно повисли.

На Пролеткина тут же напустился Рогатин:

– Ну зачем ты это сделал? Говорят, четыреста лет часы шли! Привык безобразничать без понятия – то жирафа и бегемота стрелял, теперь вот часы исторические испортил! Дикарь необразованный.

Пролеткин растерялся, видя, что его поступок не одобряют и другие разведчики. В свое оправдание сказал:

– К вечеру от этого замка останется куча битого кирпича, даже не найдешь, где твои часы были.

– То в бою! Там неизбежно, – ворчал Иван. – А так нечего безобразничать.

На красной кирпичной стене замка ровными готическими буквами было написано: «Слабая русская крепость Севастополь держался 250 дней против непобедимой германской армии. Кёнигсберг – лучшая крепость Европы – не будет взят никогда!»

К разведчикам подошел неведомо откуда взявшийся старик, сухой и скрюченный, с грустными глазами, в густой сетке морщин. Кланяясь и приседая, он боязливо стал говорить:

– Господа руски зольдатен, пожалуйста, нет гранаты, не стреляйт уф это подвал. – Он показывал на низкие полуокна, выходившие на тротуар. – Там нихт немецки зольдатен, там есть майне фрау, мой жина, мой бедни больной Гертруда.

– Не бойтесь! Мирных жителей мы не трогаем, – сказал Ромашкин.

– Я, я, – вздохнул старик и посмотрел на часы, которые остановил Пролеткин.

– На всякий случай повесьте над окном белый флаг, вон как те, – посоветовал Ромашкин, указывая на простыни, свисающие из окон в глубине дымной улицы.

– О, я! Я хотель такой флаг, но боялся офицерен унд зольдатен эсэс. Он бросайт гранатен, где есть такой бели флаг.

– Откуда вы знаете русский язык?

– Я был руски плен, Первый мировой война. Их бин зольдатен оф кайзер.

– Во, братцы, исторический «язык», – весело сказал Пролеткин.

Ромашкин подумал: «Может, его Колокольцев ловил? Он же был „охотником” в ту войну. Но мало ли тогда было „языков” и разведчиков! У старика надо бы узнать что-нибудь более полезное».

– Скажите, нет ли в замок подземных ходов? Каких-нибудь каналов, речек под стенами?

– О, найн! Найн! Дер Кенигсен-палас есть отшен крепкий, отшен крепкий оборона. – Немец помолчал. Потом, окинув солдат посветлевшим взглядом, сказал, тыча желтым скрюченным пальцем в сторону красных стен. – В это дверь…

– Ворота, – подсказал Саша.

– О, я! Данке шен. В это ворота ехал генералиссимо Сувороф – он бил генерал-губернатор Остен Пруссия.

Увидев, какое впечатление произвели его слова, еще более радушно сообщил:

– Это ворота ходил Наполеон Бонапарт нах Москау!

– А назад пробежал мимо этих ворот, – вставил неугомонный Саша.

Разведчики засмеялись, а старик, не понимая причины смеха, настаивал:

– Нет мимо – прямо здесь марширен!

Поскольку старик больше не сообщал никаких исторических сведений, Ромашкин спросил:

– Кто выехал из этих ворот двадцать второго июня сорок первого года?

Старик обреченно покачал головой.

– О, майн готт! Это нельзя было делать. Правильно сказаль мудри канцлер Бисмарк – нельзя делать война с Россия. Тот день отсюда ехал ин машинен фельдмаршал Риттер фон Лееб.

– Данке шен, – поблагодарил Ромашкин, давая понять, что у них больше нет времени для разговора.

Старик ушел, качая головой и тихо бормоча: «Майн готт, майн готт».

Над разведчиками волна за волной прошли самолеты и сбросили бомбы на замок. Вздрогнула и затряслась земля. Красная кирпичная пыль и черный дым поднялись выше зубчатых башен. Взвод самоходных пушек бил в одно и то же место, чтобы сделать проломы. Но стены были четырехметровой толщины, а попасть «снарядом в снаряд» было не так-то просто.

Через несколько часов весь замок, как больной оспой, был изрыт глубокими кавернами. Стены и несколько башен обвалились внутрь двора, над которым клубился дым и взметнулись языки огня. Кто мог уцелеть там после такого ужасного обстрела и непрерывной бомбежки? Был дан сигнал атаки, и полки пошли на последний штурм. Но замок прусских королей, оказывается, был еще жив. Яростный огонь, красные и белые вспышки пулеметов, орудий и фаустов брызгали из всех щелей, амбразур и трещин. Площадь покрылась телами бойцов в серых шинелях, в выгоревших ватниках, в полушубках, в плащ-палатках и грязных, когда-то белых маскировочных костюмах. Эти бойцы не дожили до конца войны всего несколько дней.

Первый штурм замка был отбит.

Бомбардировка и артиллерийский обстрел возобновились. А к вечеру Ромашкин уже ходил внутри замка. Солдаты, взявшие его, сидели здесь же во дворе, заваленном обломками стен, черпали ложками из котелков борщ и кашу, запивали еду винами, извлеченными из погребов, дымили трофейными сигаретами.

День девятого апреля уходил в историю. Последние выстрелы слышались со стороны кёнигсбергского зоопарка. Оттуда шли колонны пленных в обвисшей грязной форме, с мрачными лицами, испачканными сажей.