Сибирь - Георгий Марков

Спать Кате не хотелось, но и ходить в темноте было неудобно. Она наткнулась на прялку, стоявшую в углу.

Прялка упала на курятник. Курицы всполошились, закудахтали и долго не унимались. Катя легла на кровать.

Брат и на такой случай дал совет: "Вспоминай, Катюха, какую-нибудь прочитанную книгу или обдумывай чтото существенное. Важно не сосредоточиваться на переживаниях собственной персоны".

Катя обладала хорошей памятью на стихи и знала их бессчетно. Первое, что пришло на ум, были строки пушкинского стихотворения: "Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя".

За стеной и в самом деле все чаще стали возникать звуки, похожие на вой волков, но только более протяжные и нестерпимо заунывные, поднимавшие из глубины души острую тоску и необъяснимую тревогу. "Видно, Пушкину самому не раз приходилось слушать метель, если у него написались такие строки", подумала Катя. Мысли ее перенеслись к Петрограду. Она вспомнила брата Сашу, который по знанию стихов наизусть был просто редкостью. Он знал от слова до слова "Бориса Годунова", "Мцыри", "Полтаву". А интересно все-таки, что бы сказал Саша обо всем, что произошло с ней? Кате почему-то казалось, что брат одобрил бы ее поведение. Ведь не один раз в часы их совместных размышлений о революции, о будущем России он говорил ей, что настоящий большевик не может упустить ни малейшей возможности для того, чтобы бросить в народ слово правды. "Завоевание масс — вот, Катюха, вопрос вопросов в настоящее время", — говорил брат.

"Ты прав, Петр", — вздохнула Катя, называя брата его подпольным именем.

Но гадать о том, что бы сказал Саша о ее поведении, Катя долго не стала. Она снова обратилась к Пушкину. Из всех произведений поэта Катя выше всего ставила "Медного всадника". И сейчас, начав читать стихи вполголоса, она через несколько секунд упивалась уже волшебством звуков, их искрометной игрой и силой, которая так и рвалась наружу из-каждого слова, стоило лишь произнести его.

От Пушкина она перешла к Лермонтову, которого очень любила и в чем-то считала даже выше первого поэта России. Потом пришли на ум Тютчев, Фет, Блок…

Катя вдоволь, до устали начиталась стихов. Время все же двигалось медленно, спать не хотелось, вьюга не унималась, и слушать только ее было почему-то немножко жутко. Нужно бьпо непременно чем-то отвлечь себя еще и еще, пока не поборет сон. Но стихи уже больше не шли, не рождали трепета и удивления, язык устал произносить слова.

И тут Кате вспомнилась ее собственная работа исследовательского характера. Сама для себя она назвала эту работу социальным обзором России к исходу девятьсот шестнадцатого года. Она собиралась исследовать классы и классовые группировки России, очертить контуры существующих политических партий и раскрыть механизм их отношений с обществом. Она собрала много документов, публикаций, статистических сборников.

Среди книг, освещающих те или иные стороны современной российской действительности, было несколько сборников о губернских городах. За какую-то совсем пустячную цену Катя купила на Литейном у букиниста довольно толстую книгу под названием "Томск". Тогда же, листая эту книгу, вчитываясь в обзор развития ремесел и промышленности в обширной губернии, Катя и предположить не могла, что судьба забросит ее в этот город, а потом заставит окунуться в жизнь сибирских крестьян.

Раздумывая сейчас под свист ветра над своим замыслом, Катя чувствовала, что если ей удастся когдалибо вернуться к начатой работе, то она обязательно использует свои впечатления от пребывания в Сибири. Ряд положений ее исследования требовалось углубить. Особенно основательно нужно было изучить формы эксплуатации. В своих первых набросках она довольно полно описала формы эксплуатации очевидные, внешне зримые. Но история Лукьяновского выселка, рассказанная Зиной, а также история ее связей с "хозяином" выселка Евлампием Ермилычем в пору войны натолкнули Катю на новые мысли. Скрытые формы эксплуатации существовали в действительности гораздо шире, чем она представляла, и характер взаимоотношений поработителя с порабощенным был здесь до предела жестоким. Предстояло овладеть новым фактическим материалом. Только факты могли стать прочным основанием для выводов.

Ах, как жаль, что нет у нее под рукой карандаша и бумаги! Все это стоило бы записать, чтобы не утратилась мысль.

Размышления о незаконченном исследовании захватили Катю. Она думала, думала… Катя не переоценивала своей работы, но ей казалось дело, начатое еще год тому назад, интересным и нужным. Возможно, что гденибудь ей удастся даже напечатать свою исследовательскую работу, ну, а если этого не произойдет, то все, что она делала и будет делать, имеет значение для тренировки ума, для оттачивания взглядов.

Наконец Катя устала от дум, ее потянуло в сои. И тут ей показалось, что кто-то стукнул в окно. Она подняла голову, прислушалась. По-прежнему выл ветер, хлостал снег по наружной стене, гудело в трубе.

Катя опустила голову, подумала: "Обман слуха.

Кого сейчас понесет нелегкая на улицу?" Но сгук повторился, и на этот раз резко, отчетливо. Катя вскочила с кровати, приблизилась к окну. В узкую щелку, не покрытую еще ледяным узором, в сумраке ночи, в месиве взвихренного снега рассмотрела очертания человека, суетившегося возле окна. Услышала скрежет гвоздей, выдираемых из бревен, затаила дыхание, холодный пот выступил у нее на лбу. "Кто это? Кто же это?г- мучительно спрашивала себя Катя, стараясь пронзить своим взглядом и сумрак, и снег, и стекло.

2

Весть о том, что Катя арестована, принес Маше не отец, а Петька Скобелкин. Когда Лукьянов, молчаливый и взволнованный, вошел в дом, Маша все уже знала. Поникшая духом, вобравшая голову в плечи, она сидела в горнице и тихо плакала. Ей было жаль Катю, и она втайне ругала себя за то, что поддалась на уговоры и повела ту на сходку. Хотя пан Насимович не предупреждал Машу об ответственности, она и сама хорошо понимала, что ее долг состоял в том, чтобы сохранить Катю в безопасности. Ни пан Насимович, ни сама Катя не посвящали ее в подробности, вызвавшие приезд Кати из Петрограда в Томск, но Маша была не дурочка, чтоб сообразить кое-что самой. Уж раз направили человека в такую даль — значит, есть к тому веская причина, по пустякам в такую дорогу не послали бы. Маше казалось, что, встреть она сейчас Насимовича, и слов бы не нашла, чтоб объяснить, как все это могло произойти так просто, до поразительности просто. Расплакалась бы перед ним, и только.

— Ты, Марья, не знала о ней или скрытничала? — входя в горницу, спросил Лукьянов, поглядывая через плечо, не войдет ли Татьяна Никаноровна.

— Знала, папаня. Не стерпела она лживых речей, — всхлипнув, сказала Маша.

— Ты уже невеста, а нюни распускаешь, — сдержанно упрекнул отец и, помолчав, повысил голос: — Сама, смотри, не влипни. Та-то, видать, деваха бывалая. Может быть, еще и выкрутится.

— Что же мне теперь, папаня, тут быть или в город скорее удрать? растерянно сказала Маша и заглянула отцу в глаза. В них увидела и строгость и сочувствие…