Флотская богиня - Богдан Сушинский

На причале их прощание было коротким и предельно сдержанным.

— Я мог бы попытаться перевести тебя в свой полк, — сказал Гребенин, поднимаясь вместе с Евдокимкой неширокой тропой, ведущей к крайнему корпусу бывшей базы отдыха. — Тем более что теперь его явно отправят на переформирование.

— Только не это, — резко отреагировала Евдокимка.

Они старались не обращать внимания ни на поднимавшихся вместе с ними бойцов, ни на моросящий осенний дождь.

— Понимаю: поменять десантную бригаду морской пехоты на обычный стрелковый полк…

— Да ни за что! — озорно воскликнула Евдокимка. — Не решайтесь впредь предлагать мне нечто подобное, — затем она негромко примирительно уточнила: — Хотя дело, как вы понимаете, товарищ полковник, не только в этом…

— А в чем же еще?

— Боюсь, что привычка командовать мной окажется потом неизлечимой.

Гребенин снисходительно рассмеялся, но возле них в облепленной болотной тиной шинели возник какой-то капитан.

— Прикажете строить полк, товарищ полковник?

— Вы, Родионов? Рад видеть вас, комбат, в завидном здравии.

— Это уж как велит служба, — попытался молодцевато подтянуться капитан, да только согбенная «канцелярская» спина никак не позволяла этого.

— Что с батальоном?

— Думаю, что и сорока штыков не наберется. Доложу, как только уточню поименно.

— Из всего батальона — не более сорока?

— Если бы не морячки, — признательно взглянул тот на Евдокимку, — к этому часу ровно столько же штыков осталось бы от всего полка.

Гребенин поминально помолчал, критически осмотрел внешний вид комбата, но затем прошелся взглядом по своей собственной шинели, по бушлату Евдокимки и дипломатично прокашлялся:

— Внешний вид, само собой…

— Это уж как велит служба, — простуженным голосом просипел капитан.

— Построить поротно, вон на той спортивной площадке, — обвел Гребенин взглядом бойцов, стихийно скапливающихся на небольшой лужайке вокруг них. — Провести перекличку и доложить. Кроме вас офицеры в полку еще остались?

— Лейтенант Зенин. С легким ранением, но в строю.

— И все?

— Как оказалось, — пожал плечами капитан. — Зато бойцы еще есть, и полковое знамя мы сохранили, это уж как велит служба, — кивнул он на усача с объемистым вещмешком за плечами, стоявшего в трех шагах от них.

— Впредь отвечаете лично, головой.

— Это уж как велит служба.

Они, все трое, посмотрели в сторону крытой машины и двух повозок с крестами на брезентовых шатрах. Там грузили раненых.

— Я уже распорядился, — понял значение его взгляда капитан. — Санинструктор Козырев составляет список раненых.

— Это очень важно: показать, что полк все еще существует. Да, кто-то из бойцов по-прежнему в строю, кто-то ранен, однако расформировывать его не стоит.

— Не должны. Мы вон как держались…

— Да, только в окружение попали. И начальник особого отдела, как назло, куда-то исчез — не исключено, что в плену. Впрочем, с этим разбируться без нас. А пока что назначаю вас, Родионов, начальником штаба. К обязанностям приступить немедленно!

— Есть приступить к обязанностям! — расплылся в счастливой улыбке сорокалетний капитан, который, очевидно, и мечтать перестал о повышении в должности и чине.

— Командирами батальонов и рот назначьте по старшинству звания и подготовьте приказ.

Евдокимка уже поняла, что в штабной кутерьме полупогибшего полка она лишняя, а потому выбирала момент, чтобы оставить стрелков вместе с их проблемами. Как раз в ту минуту, когда она решилась, раздался зычный бас старшины Климентия:

— Ефрейтор Гайдук, в казарму, на построение!