Прохоровское побоище. Штрафбат против эсэсовцев - Роман Кожухаров

Коптюк, отдав распоряжение по отделениям личному составу отдыхать, отдельно приказал части бойцов продолжить обустройство ходов сообщений между ячейками. Дерюжный и второй замкомвзвода, «переменник» Чепурко, попробовали заступиться за бойцов, сославшись на то, что у них нет сил держать лопаты в руках. Тогда старший лейтенант сорвался, накричав на обоих. Обуздав свой крик, пропитанным ненавистью шепотом Коптюк заявил, что ему нужны подчиненные, которые неукоснительно исполняют его приказы, а в адвокатах трусов и дезертиров он не нуждается.

Много всего накопилось за этот бесконечно трудный день в душе старшего лейтенанта. Бесило и не давало покоя то, как немцы на виду у всего взвода, по-хозяйски, не боясь и не смущаясь, суетились на поле вокруг подбитой самоходки, готовя ее к эвакуации. Как будто чувствовали, гады, что ничего серьезного — чтобы взять и пальнуть по ним, и навести шороху — у штрафников за душой не имеется.

Не утихая, кипела злость на прямое начальство. Его, Коптюка, взвод принял вражеский удар на себя и костьми лег на этом проклятом поле. Двенадцать человек потерь, из них девять — безвозвратные. Почти треть взвода. Слава богу, что Потапов и остальные командиры отделений живы. Потапыча чуть не потеряли во время одной из рукопашных. А всего их было четыре, да еще атаки против самоходок, пулеметов. А от прямого начальства — не то что благодарность или доброе слово. Крайнее недовольство!.. И это при том, что вся огневая поддержка за весь день — всего один расчет станкового пулемета и расчет пэтээровцев…

Коптюк лично проверил охранение, выставленное на флангах и в глубине позиций взвода, и теперь возвращался к ячейке, которую расширили и оборудовали под взводный НП. Ячейка была расположена поодаль от зарослей кустарника, на вершине пологого склона оврага.

Двигаясь вдоль внешнего, едва заметного ската, вдоль которого обустраивалась линия обороны, на высшей точке бурления воспаленных своих дум, Коптюк натолкнулся на сгорбленного, сидящего на поджатых каблуках ботинок, бойца. Тот, сжимая двумя руками черенок лопатки, рыхлил землю лезвием, согнутым вниз под углом девяносто градусов.

«Трофейная», — отметил про себя взводный, подходя ближе. Солдат едва надавливал на грунт. Он скорее опирался на лопатку, чем копал ею. В сгущающихся сумерках не было видно его изможденного лица и того, что руки его дрожали мелкой дрожью от смертельной усталости. Но командир взвода сразу определил крайнюю степень усталости роющего: по тяжелому дыханию и тому, как боец то и дело утирал с лица пот рукавом шинели.

Это был Гвоздев. Он едва не заснул после съеденной в один присест, обжегшей ему все нутро, каши. По-прежнему болело горло, особенно когда глотал еду, но голод был сильнее боли и усталости. Когда голод уступил место подобию сытости, обессиленость вновь властно заявила свои права. А тут явился Потапов и едва растолкал его и Зарайского, снарядив на рытье ходов сообщений. Сказал, отводя глаза в сторону, что по личному указанию взводного. Хорошо, хоть лопатку трофейную Демьяну передал. «Твоя, — говорит. — Заслужил».

Заметив приближение командира, боец попытался работать лопаткой быстрее и глубже, но лезвие так и продолжало елозить по земле. Коптюк хотел было поторопить действия бойца, но вдруг передумал. Он только теперь распознал по силуэту, кто перед ним. Потапов вот говорит, что, если бы не он, уже на свете белом не было бы Потапова.

— Боец Гвоздев?! — сохраняя суровость в голосе, окликнул взводный.

— Я, товарищ старший лейтенант… — поднимаясь с колен, проговорил «переменник».

— Отставить копать… — выдохнув, буркнул Коптюк. — Отбой, Гвоздев!..

Не дождавшись ответа, командир взвода вдруг резко развернулся на сто восемьдесят градусов и зашагал обратно вдоль ячеек, по ходу движения распоряжаясь, чтобы бойцы заканчивали работу и все отдыхали.