Солдатами не рождаются - Константин Симонов

– Что у вас за стрельба была? – спросил Синцов, сверху вниз глядя на маленького, невидного, утонувшего в полушубке и валенках командира роты, которого после слов Ильина «вот уж именно Чугунов!» ожидал увидеть совсем другим.

– Фрица взяли!

Синцов повернул голову и увидел стоявшего между двумя солдатами тощего немца в натянутой на уши дырявой пилотке. Немец стоял навытяжку, руки по швам, и глотал слюну, двигая небритым кадыком. В правой руке, в худых черных пальцах, была зажата горбушка хлеба.

– Уже кормите? – сказал Синцов.

– Дали, – виновато сказал Чугунов и, объясняя свою доброту, добавил: – Перебежчик.

– По нем стреляли?

– Не совсем, товарищ старший лейтенант. Разрешите доложить?

– Докладывайте.

– Заметили шевеление перед передним краем. А потом прекратилось и больше не наблюдалось. Даже подумали: почудилось. А вот он, – Чугунов показал пальцами на одного из солдат, – уверял, что наблюдает. Разрешил ему сползать за передний край. Сползал и обнаружил.

– Так какой же это перебежчик? – сказал Синцов. – Наоборот, разведчик.

– Никак нет, – сказал Чугунов и повернулся к солдату. – Доложите.

– Когда я до него дополз, он без оружия был, товарищ старший лейтенант, – сказал солдат. – Я на него автомат, а он – «капут» и пропуск сует.

– А почему же он сам дальше не полз?

– Думаю, забоялся. Мы, когда с ним потом ползли, только чуть зашумели, фрицы сразу по нас огонь.

– Их бин остеррейхер… – Немец оторвал руку от локтя и ткнул себя черным пальцем в грудь.

«Еще не чувствует, а пальцы поморожены», – подумал Синцов.

– Остеррейхер, – повторил немец и, весь напрягшись от желания и неумения выразить то, что хотел, с отчаянием выкрикнул: – Аустрия.

– Подумаешь, Австрия! – сказал Ильин. – Теперь нам и Германия сдается.

– Нихт Германия, нихт Германия, Аустрия!.. – хрипло выкрикнул перебежчик. И снова ткнул себя черным пальцем в грудь и сделал несколько судорожных движений рукой, показывая, как он полз сюда.

– Да, похоже, что перебежчик, – сказал Синцов. – Соедините с батальоном.

Телефон стоял тут же, на лавке. Чугунов, присев на корточки, стал накручивать ручку.

– Товарищ старший лейтенант, – сказал Рыбочкин, – разрешите, я его допрошу, я немецким немного владею.

Синцов недоверчиво покосился на адъютанта батальона: допрашивать пленных всегда находятся доброхоты, считающие, что они знают немецкий.

– Попробуйте.

– Заген зи мир битте, – бойко начал Рыбочкин и, запнувшись, повторил: – Заген зи мир битте, варум зи коммен унс?

Немец ответил длинной, быстрой, захлебывающейся фразой: видел свое спасение в человеке, понимающем по-немецки, и спешил поскорей сказать ему как можно больше.

– Что он говорит? – спросил Синцов, уже беря у Чугунова телефонную трубку.

– Говорит, что сам сдался, – неуверенно сказал Рыбочкин.

– А что еще? Что сдался, я без вас вижу.

– Сразу не разобрал, товарищ старший лейтенант.

Синцов махнул рукой и попросил к телефону Завалишина.

– Слушаю! – послышалось в трубке.

– Позвоните Первому и доложите, что на участке Чугунова… – Синцов остановился, вспомнив, что фронт здесь стоит не первый день и немцы, чего доброго, могли где-нибудь прицепиться к нашей связи. Маловероятно, но приходилось считаться. – Подождите, – сказал он в трубку и повернулся к Чугунову: – Кодовые обозначения у вас есть?

– Так точно.

Чугунов вытащил из полевой сумки, перелистал и подал Синцову тетрадку. Там столбиком были выписаны два десятка закодированных цифрами слов, нужных в обиходе батальона.

– Завалишин, – отыскав в конце столбика против цифры «16» слово «пленный», сказал Синцов, – передайте Первому, что срочно отправил к ним шестнадцать. Поняли меня? Посмотрите там у себя. Повторяю: шестнадцать. Посмотрели?

– Сейчас посмотрю, – сказал Завалишин. – Посмотрел.

– Скоро будет у них. Предупредите, чтобы подготовили… – Синцов не хотел произносить по телефону слово «переводчик» и потому сказал: – Ну, кто нужен для разговора с «шестнадцать», поняли?

– Понял.

Синцов положил трубку и приказал Рыбочкину:

– Лично отведите его прямо в полк, да побыстрей. Бойца с собой возьмите, – кивнул он на того солдата, который привел перебежчика.

– Я и один доведу, – сказал Рыбочкин.

– А в дороге обессилеет, свалится, на горбу потащите? – спросил Синцов.

– Выполняйте приказание. И для доморощенных переводов не задерживайтесь. Без вас допросят.

– Воллен вир коммен, – сказал Рыбочкин немцу.

Немец не понял слов, но хорошо понял жест, которым солдат подтолкнул его в плечо. Понял и вопросительно посмотрел на Синцова.

– Эссен, эссен, – сказал Синцов, показав пальцем на стиснутый в черной руке немца хлеб. – Аллес гут.

Немец пошел из землянки, и Синцов невольно посмотрел ему вслед. У выхода из землянки, прижавшись к стене, пропуская мимо себя немца, стоял неизвестно откуда взявшийся мальчик в полушубке и ушанке, с автоматом на шее.

– Это еще кто такой? – спросил Синцов.

Мальчик повернулся на его голос. Он был высокий и щупловатый – маленькое, худое, детское лицо с черными злыми глазами.

– А, явился! – сказал Ильин. – Кто тебя звал?

– Мне сказали, что товарищ комбат пошел к Чугунову, и я тоже пошел. Я службу несу.

– Самовольничаешь ты, а не службу несешь. Велел тебе, чтоб пока на глаза не совался, – сердито сказал Ильин и повернулся к Синцову: – Товарищ старший лейтенант, это ординарец Поливанова, такого уж он сам себе выбрал. У Поливанова год был. Остался на ваше усмотрение.

«Надо будет поскорей заменить», – подумал Синцов, но говорить этого вслух не стал. Его поразило лицо мальчика: выражение неутоленной ненависти, с которым он повернулся после того, как смотрел на немца.

– Раз службу несешь, – сказал Синцов, – должен был выполнить приказание.

– Прикажете идти? – держа руки по швам, сказал мальчик, на лице его по-прежнему было все то же непроходившее выражение.

– Теперь со мной пойдешь, когда я пойду.

– Между прочим, – сказал Ильин, – солдат, что немца нашел, тот самый Васильков, что я вам говорил.

– Что? – услышав «Васильков», спросил отвлекшийся по своим делам Чугунов.

– То, что слышишь, – сказал Ильин. – По дороге сюда рассказал новому комбату, как ты учудил. Пусть знает, что ты за птица.

– А я не птица, товарищ младший лейтенант, а командир вверенной мне роты, – огрызнулся Чугунов. Его резкий тон заставил Синцова оглянуться.