В Афганистане, в "Черном тюльпане" - Геннадий Васильев

Уже застегнуты были на Осеневе медные пуговицы гимнастерки, запахнут бушлат, и мертво клацнула на бушлате бронзовым зубом звездастая пряжка, когда вдруг раздался в конце тропы протяжный скрип снега.

Богунов немедленно направил в конец тропы вороненый ствол. Матиевский потянулся за гранатой в нашитом на бронежилете карманчике. Ставский спиной попятился к камням.

Но только вовсе не душманская борода показалась из-за поворота. Высунулось из-за скалы надломанное длинное ухо, показалось белое яблоко выпученных глаз, серая холка, припорошенная снегом, и вся Гюльчатай, дрожащая, жалкая, зевающая во всю пасть, вышла. Она увидела солдат и встрепенулась, взбрыкнула передними ножками и радостно затрубила:

— И-и-а-а!..

— Господи, — ахнул Матиевский, — ожила… Смотрите, живая наша покойница…

— Воскресла, — изумленно взмахнул рукой Богунов, — выкарабкалась из могилы…

— Ага… Точно воскресла, — забормотал с надеждой Матиевский. — Вот ведь бывает же… Смотрите, бывает…

Ставский встал навстречу ослице.

— Ну, иди сюда, глупая… Иди…

Ослица радостно захлопала кисточкой хвоста. Энергично закивала головой, так что посыпался снег с холки, и торжествующий рев понесся по всему ущелью, и-и-а-а…

— Радуется… Смотрите, радуется, — прошептал Матиевский, — не знает еще…

Гюльчатай, действительно, бурно радовалась. Она радостно ткнулась губами в ладонь Ставскому. Бодро толкнула бочком застывшего Шульгина. Потерлась о бушлат сержанта Богунова и, наконец, увидела распростертое на снегу тело Осенева.

В радостном реве Гюльчатай заметно прибавилось нежности. Она запрягла ушами от нетерпения, и тонкая жилка задергалась на худой шее. Гюльчатай нервно перебрала копытцами. Но Осенев лежал…

Осенев не повернул к своей Гюльчатай задумчивых серых глаз, не протянул навстречу теплую ладонь, пахнущую порохом и немножко хлебом, не кивнул мальчишеским гладким подбородком.

Осенев лежал…

Встревоженная Гюльчатай подошла поближе и сама протянула морду к безвольно откинутой руке. Она тронула губами замерзшую ледяную ладонь и невольно поежилась от холода. Гюльчатай тревожно ткнулась носом в бушлат, фыркнула с недоумением, но и тут не повернулся солдат к своей любимице.

Он лежал…

И только когда Гюльчатай потянулась к белому застывшему лицу, лизнула холодный мрамор теплым языком, она поняла… Она все поняла…

И над камнями ущелья пронесся истошный горестный вопль. Страшный… Мороз прошел по коже от этого дикого крика. Заломило в горле спазмом, перехватило дыхание.

И Матиевский закричал со слезами на глазах:

— Да уведите ее, наконец! Не могу это слышать…

И тихо всхлипнул Богунов:

— Вот та-ак… А ты говорил… Се-ердца нет…

Матиевский прикрыл ладонью глаза.

— Есть сердце! Есть… — он вдруг распрямился и грозно потряс рукой. — Даже у ослов есть сердце! А у вас оно есть?.. — Матиевский повернулся в сторону полка. — Есть у вас сердце, сволочи?

Гюльчатай не удалось отвести от Осенева, оторвать хоть на один шаг. Как не тянули ее за холку, как ни подталкивали в тощий зад. Она немного успокоилась только, когда тело Осенева подняли и положили ей на спину. Руки Осенева связали на шее Гюльчатай брючным ремешком. Ноги тоже стреножили парашютной стропой. И Гюльчатай нежно лизала замерзшие мертвые руки, вытягивала худую шею и жалобный скулящий рев раздавался над ущельем.