Прорвать Блокаду! Адские Высоты - Алексей Ивакин

– Мальчики! А можно еще вопрос? – спрашивает она.

У всех одна и та же мысль: «Спрашивай и вали уже…» И только Дембель мечтает снова перенести ее через трясину. Это видно по его похабной улыбке.

– Мальчики, а как вы тут отдыхаете, развлекаетесь?

Лежавший на пузе Еж встает на колени. Вытирает грязь с лица. Перегарно выдыхает:

– В бегемотиков играем…

– Это как? – интересуется журналистка и тут же дает знак оператору – «включай, мол, камеру».

– Сейчас покажем… Юдинцев!

– М-м?

– Идем, покажем девушке бегемотиков?

Юди, самый большой и самый тяжелый из нас, понимает все и сразу соглашается:

– Идемте, барышня…

Они подводят ее к воронке, заполненной болотной водой.

– Вот тут вставайте, иначе не поймете…

Они ставят ее на самом краю.

Оператор увлеченно снимает. Мы увлеченно наблюдаем за Ежом и за Юдинцевым. Оба отходят на несколько шагов.

– Три-четыре…

– БЕГЕМОТИКИИИИ!!! – орут они на весь лес и с разбегу плюхаются в воронку. Мощный всплеск окатывает барышню с головы до тех самых туфелек.

Она разевает рот как рыба, а мы ржем на весь лес. Оператор и тот хмыкает. Вот такие у нас тупые шутки. Еж и Юди, словно крокодилы, лезут на берег – все мокрые, в ряске и грязи. Журналистка стирает грязь с лица рукой, потом лезет в сумку, достает салфетку и начинает вытирать личико. И тоже хихикает. Натужно так.

А потом такой дурацкой толпой, смеющейся на весь лес, мы провожаем журналистов до лагеря. Откуда журналисты сматываются еще быстрее, чем приехали.

Но, перед тем как исчезнуть в лесу, она вдруг оборачивается и говорит.

– Спасибо вам!

По-человечески так говорит.

– Я двадцать пять лет в Питере живу, не знала такого…

В глазах ее блестят жемчужинки слез. Настоящих слез.

Надо же…

А потом она исчезает – красивая девушка в грязно-белых туфельках…

А мы ждем, когда Юди и Еж переоденутся, слушаем рассказ Дембеля про «У нее такие булки!».

А костей на той поляне так, кстати, больше и не было. Один пальчик.

Набрав сухпая, вместо обеда, мы снова разбредаемся по лесам. Я иду один. Хочется одному побыть. И я снова в лесу. Бреду от воронки к воронке, от горя к горю. Щуп то по камням стучит, то по осколкам бренчит, то от корней отпрыгивает.

За спиной журчит Черная речка. Мне – тридцать семь. Это моя – Черная речка. У каждого она есть. У Пушкина была своя. У меня эта…

Щуп уткнулся во что-то большое. И какое-то странное. Вроде бы и мягкое, а стучит металл. Странно. Сердце обрадовалось. А потом еще больше обрадовалось. Подсумок. А в подсумке…

Взрыватели в подсумке. Для противотанковых гранат. Ртутные. Осторожненько их в сторону… Так… Значит, надо копать… Размахиваюсь с силой. Втыкаю лопатку в дерн.

Последнее, что я вижу, – вспышку и летящий прямо в лоб черенок малой саперной…

…На голове мокрые волосы. «Кажется, дождь пошел», – думаю я словами Пятачка. Дождь и впрямь идет. Постепенно прихожу в себя. Дерганой болью стучит правый висок. Я машинально прикасаюсь к нему. Потом слизываю кровь с пальцев. Чем это меня? На лопатке небольшая выбоина. Постепенно догадываюсь. Еще один взрыватель был. Был и хлопнул. Достаю фляжку с водкой. Потом бинт. Зубами раздираю упаковку. Нож вытираю о штанину. Плещу водкой на бинт. Протираю им нож. Потом отрезаю этим ножом кусок бинта. Щедро плескаю на этот кусочек. Потом протираю ранку-царапинку. Лоб, блин, болит. Синяк будет, наверно. Ранку на виске щиплет. Иду к речке. Долго умываюсь, фыркая как морж, снова протираю. Снова умываюсь. Потом достаю таблеточки цитрамона. Сжираю сразу шесть штук. Запиваю водкой. А руки-то дрожат… Кровь вроде бы не идет больше. Поэтому достаю из рюкзака банку с кашей и начинаю жрать. Еда в горло не лезет, но я заставляю себя работать челюстями.

А потом трясти начинает. Нет, я не думаю типа: «А если бы на пару сантиметров левее…» Трясет просто так.

Фляжка пуста наполовину. После этого я встаю и иду обратно. Надо досмотреть место. Кстати, а на чем это я так удобно сидел?

Твою мать.

Если бы я читал сейчас книгу – то непременно бы заорал: «Автор! Это перебор! Так не бывает!»

Согласен. Так не бывает в книгах. Так в жизни бывает. Все это время, пока жрал гречку с прослойками мяса, я сидел на противотанковой мине, вымытой недавним паводком из берега. Я смачно плюю на нее и начинаю нервно смеяться. Ну, ежели меня и противотанковые не берут… Не, ну шучу я. Не возьмет, конечно. Веса маловато.

И с каким-то остервенением я снова начинаю копать на месте подрыва. Мой ангел-хранитель, наверное, поседел, перекладывая с раскопа всякие-разные взрывчатые штуки. Поэтому их больше и не было. А я копал и копал, ожесточенно втыкая лопатку в землю.

Ничего там больше не было.

Потом я шел в лагерь, орал песни про трех танкистов и про Катюшу. И ощупывал ранку, беспокоясь, как бы жена дома не заметила вырванный клок волос.

Первыми меня встретили менты. Прямо в лесу. В погонах, бронежилетах и с автоматами. Как их сюда занесло?

– Ваши документы… – небрежно козырнул мне лейтенант. Еще двое стоят по бокам. Блин. Чувствую себя преступником.

Я удивляюсь:

– Эээ… У меня с собой нет. В лесу-то мне зачем? Они – в лагере.

– В каком лагере? – рассматривает мое лицо милиционер.

– Поисковом, отсюда метров двести. Там, где землянки. Видели?

– Рюкзак покажи, – командует он.

Я ухмыляюсь. В рюкзаке ничего нет. Снимаю, протягиваю ему. И тут же думаю: «Блин! Сейчас подкинет чего-нибудь». Но нет. Поковырялись в рюкзаке. Достали зачем-то фляжку, потрясли.

– Распиваешь? – без тени улыбки шутит лейтенант.

– Исключительно по праздникам, товарищ лейтенант! – я продолжаю ухмыляться.

– Ага… Зязев! Проводи до лагеря поисковичка. Документы посмотри у него.

Я надеваю рюкзак, и мы идем по тропе. Рядовой милиции Зязев за спиной. В башке вдруг мелькает дурная мысль – интересно, чего будет, если я побегу?

Я от нее отмахиваюсь, как черт от ладана. Еще не хватало так пошутить.

– Товарищ рядовой, а чего за облава-то? – обернувшись на ходу, я спрашиваю мента. Тот молчит. Только показывает своим укоротом – шагай, шагай!

Переходим через речку. А в лагере суета. Милиции понаехало… Сверка списков, документов. Твою мать, а я в списках не значусь!

На меня никто не обращает внимания. Просто идем до землянки.

– Чего, Дед! В плен попал? – орет заметивший меня Дембель. – Сейчас тебя в концлагерь отправят! Будешь знать, сволочь фашистская!