Десантура-1942. В ледяном аду - Алексей Ивакин

Оставшиеся четверо не сразу заметили, что раненый затих. Они и сами были измучены до потери сознания. А когда заметили его, то закопали в снегу, забрав смертный медальон и оружие. И побрели дальше, то и дело проваливаясь в мокрый снег, оставляя глубокие следы. Следы… Был человек – и нету. Остались только следы… Пока они не растают…

А дальше им везло. Идя наугад, почти не разговаривая, они удачно проскочили мимо немецких патрулей, отлавливающих рассеявшихся по котлу десантников. И точно так же, на интуиции, они все же вышли на санитарный лагерь тяжелораненых.

Их встретил сердитый окрик:

– Стой, кто идет?

– Свои, браток, свои!

– Ружья на землю, руки в гору! По-быстрому!

Десантники послушно опустили винтовки на снег и подняли руки. Из ельника вышли трое – такие же чумазые, в прожженных маскхалатах и измызганных полушубках.

– Эй ты, а ну-ка… матюгнись, – ткнул винтовкой в сторону самого высокого один из часовых.

Высокий устало ругнулся. Остальные молчали. Сил на проявления радости у них не было. Хотя в душе радовались, да.

– За мной, – двое вернулись в ельник. Третий повел новичков в лагерь. Вел долго. Наконец вывел на большую поляну, на которой ровными рядами стояли небольшие шалаши. Около каждого шалаша горел маленький костерок и сидели такие же бойцы – с перебинтованными руками, ногами, головами. Из каждого же шалаша торчали валенки, как правило, дырявые. Боец подвел их к старшему:

– Военврач третьего ранга Живаго. Кто такие?

– Рядовой Норицын, разведрота.

– Рядовой Карпов, третий батальон.

– Рядовой Накоряков Леонид, третий батальон, вторая рота.

– Рядовой Федор Ардашев. Двести четвертая бригада.

– Все целы? – устало спросил вонврач. Красные глаза его слезились.

– Целы, товарищ военврач третьего ранга. К несению службы готовы, – ответил за всех разведчик Иван Норицын.

– Тогда стройте себе шалаш и подойдете потом к младшему лейтенанту Юрчику, – Живаго показал кивком на стоявшего рядом хмурого млалея с рукой на перевязи и забинтованной головой.

– Жив, Норицын? – сказал Юрчик.

– А что мне? Я же вятский – парень хватский, на полу сижу – не падаю! – повернулся Норицын к своему командиру.

– Иди, Норицын, иди. После побазлаем. Так?

– Так, товарищ младший лейтенант!

Парни вытянулись в струнку. Как их когда-то учили командиры в далекой-далекой вятской Зуевке.

– Шагайте уже, – кивнул военврач.

Сам же снова устало сел. Рядом сел и младший лейтенант Женя Юрчик.

Живаго достал свою тетрадь и карандаш. Подточил его своей финкой. И продолжил писать.

– Ты чего там корябаешь, Лень? – подал голос Юрчик. – Стихи, что ли?

– Почти, Жень. Дневник веду.

– О чем? – хрипло засмеялся лейтенант.

– О нас. О том, как мы тут воевали. – Военврач задумчиво посмотрел в небо, по которому плыли перья облаков.

– Как все воевали. Ничего особенного. О чем тут писать-то?

– Для истории, Жень. Чтобы помнили.

– Думаешь, забудут? – недоверчиво посмотрел Юрчик на врача.

Живаго помолчал, поджав губы. И лишь через несколько минут ответил:

– Если не напишу – забудут.

– Ну пиши, пиши, летописец. Про меня там не забудь. Напиши, что, мол, героем был… – Лейтенант откинулся на снег, закинув руки под голову. У него были более насущные думы – будут ли еще самолеты? Связи-то с Большой землей нет…

Военврач же снова начал черкать карандашом по бумаге.

А облака все плыли и плыли. И тишина была такая, что закладывало уши. И млалей задремал на минутку. А потом проснулся и вдруг подал голос, не открывая глаз:

– Да какая, в сущности, разница – узнают или не узнают? Главное, что мы дело свое сделали.

Живаго кивнул и продолжил писать.

Облака же все плыли и плыли. Плыли… И жили…