В Афганистане, в "Черном тюльпане" - Геннадий Васильев

— Поразительно. Всего одна неделя. Семь дней. Каких-то семь суток… И каждый второй с серьезным диагнозом, — хмурый майор принимал от солдат потные градусники. — Что же это за семь дней? Впрочем, судя по вчерашнему нашему пациенту Лаптеву, с его физической истощенностью, психическим срывом можно догадаться о полном пределе человеческих сил.

Он бормотал себе тихо под нос:

— И все же никто не жалуется. На ногах не стоят, а нос держат по ветру.

Он вертел во все стороны худенького невзрачного Осенева.

— Кашель есть? Недомогание?

— Какой кашель, товарищ майор, — Осенев улыбнулся и вдруг судорожно вздохнул, поперхнулся, побагровел.

Длинный горловой звук с хрипом вырвался изо рта.

— Именно этот кашель, а не что-нибудь другое, — майор с досадой поморщился.

— Сглазили, товарищ майор. Ну, першит в горле немножко…

— Да не в горле, в груди у вас першит, молодой человек. У вас легкие свистят, как порванные меха.

Осенев нарочито округлил глаза:

— Так у меня жабры, а не легкие. Я ж под водой могу дышать.

— Поэтому у тебя и майка мокрая, — майор сжал пальцами влажную майку Осенева.

— Искупаться пришлось на переправе. Да я каждый день такой мокрый. И ничего…

— Действительно, ничего. За исключением воспаления легких, — майор сердито дернул бровями.

— Иди, измеряй температуру. Только без жульничества!

— Да что вы? — Осенев заулыбался лукаво. — Какая ж у меня температура? Совсем никакой!

Он заправил майку. Сунул градусник под мышку. Едва заметно дернул локтем. Градусник плавно сполз под майкой.

И все же Осенев тоже попал в длинный список больных.

Аккуратно сложив стопочкой исписанные листки, майор подчеркнул карандашом итог, особо обвел жирной чертой десяток фамилий.

Шульгин шагнул поближе.

— Ну, что, товарищ майор?

— Катастрофическое состояние! — Майор развел руками. — Впору объявлять карантин. Никто не жалуется, но госпитализировать можно практически каждого. Невероятно! Организмы изношены до предела. Вы сами посмотрите, это же не тела — это мощи. Люди запущены, — он резко махнул рукой, — в медицинском смысле, конечно. Духовным качествам ваших солдат можно только позавидовать. Если бы мой сын был хоть немного похож на любого из них…

Майор задумчиво потер переносицу и вдруг сердито сверкнул глазами.

— Только научите их, пожалуйста, говорить врачам правду. Сплошные жулики. Объясните им, что я вовсе не живодер на псарне. Некоторые из них, — майор ткнул пальцем в Осенева, — совершенно самонадеянны. Врут прямо в глаза. Объясните этому нахалу, мнящему себя здоровяком, что температуру измеряют не на животе. Градусник — не женщина. Животом его не согреешь.

Осенев зарделся. Неуверенно потянулся рукой к майке. Виновато шмыгнул носом.

Майор круто развернулся. Кровь вдруг бросилась ему в лицо.

— Андрей Николаевич, голубчик, да что же это я!.. Вот же неисправимый болван!.. Во-он, в той палатке, видите, процедурная. И там уж, представьте себе, трудится дорогая наша Елена Сергеевна. Перевязки, уколы, санобработка… Она же ради вас напросилась. Я, конечно, отговаривал. Куда же на боевую операцию женщину?.. Не Отечественная же ведь! И посмотрите вы на нее, — майор с удивлением развел руками, — не отрывается от пациентов…

Последние слова его неслись в спину стремительно отбежавшего Шульгина. Майор улыбался в пшеничные усы и потирал руки:

— Хорошие ребята…