Валькирия рейха - Михель Гавен

– Лена, не уезжай, – прокричала Эльза, выхватив у Магды трубку, – не уезжай! Если тебя убьют, я останусь одна! О, господи, за что, за что это все?! Было слышно, как Магда снова уговаривает ее: «Эльза, ну, перестань. Эльза, ты держишь оперативную связь. По ней в любой момент может позвонить рейхсфюрер. К тому же не забывай, тебя слушают радисты».

– Лиза, я люблю тебя, держись. Мы скоро увидимся, я тебе обещаю, – проговорила Хелене и повесила трубку. Больше она не могла выдержать. Поблагодарив Науйокса, она направилась к самолетам. Как бы ни было ей больно, но она не имела права забывать о том, что генерал фон Грайм отпустил ее только на два дня – а они как раз истекли. Что бы ни случилось – она должна вернуться в полк. Мало того, что она уехала сама, она увезла с собой Хартмана. Лауфенберг остался без двух боевых асов, он должен был тянуть лямку за троих. Теперь, когда каждый летчик на счету, а каждый самолет – на вес золота, Хелене забыла, что значит руководить воздушным сражением с командного пункта. Она сама поднималась в воздух по несколько раз в сутки, наравне с прочими, как когда-то в самом начале карьеры.

Однако не совладав с чувствами, все-таки вернулась к разрушенному дому. Долго бродила по пепелищу, подбирая оставшиеся от пожара вещи, обгоревшие фотографии, безделушки, напоминающие ей о детстве. Сколько раз с высоты полета она видела, как рушатся под бомбами дома, как исчезают с лица Земли целые города: Варшава, Киев, Харьков, Сталинград…Теперь бомба попала в ее собственный дом. Сколько людей за шесть лет войны вот так же, как теперь она, бродили по пепелищу, оставшись без крова, хоронили родных и близких. Пожалуй, теперь она впервые задумалась об этом всерьез. В начале войны, в 39-м, она думала, что ее дома война не коснется никогда. Она несла смерть с воздуха другим, теперь смерть пришла к ней и забрала самое дорогое – дом и мать. Увидев, что Хелене сидит на крыльце дома, разбирая фотографии, Эрих подошел к ней, но она даже не подняла головы. Он понял, что сейчас не нужен ей, и вернулся к ремонтникам заниматься самолетами. Комендант Дрездена прислал целую команду, чтобы они расчистили завалы вокруг, вдруг в доме еще кто-то остался? Но кто мог быть там? Нашелся только кот, забившийся в угол со страха. Хелене взяла на руки пищащее, ободранное животное и отдала его соседке. Ей же оставила адрес сестры в Берлине – пусть туда отошлют все вещи, которые соберут в доме. Сквозь слезы долго смотрела на обугленную каминную трубу. В детстве она любила сидеть у камина в гостиной, с отцом, который, как выяснилось сегодня утром, отцом ей на самом деле не был. За окном стояла зима или шел дождь, а у камина было тепло и уютно, весело потрескивали дрова в огне. Гюнтер Райч сажал ее на колени и начинал захватывающий рассказ о своих военных приключениях. Как хорошо запомнила она с детства имена: Геринг, Рихтгофен… И эти слова: Люфтваффе, пике, огонь… Война казалась ей тогда сплошным праздником для героев.

– Фрау Райч, позвольте побеспокоить…

Кто это? Хелене обернулась. Какой-то офицер, из местных. Он занимался самолетами, кажется…

– Ну, что там, готово? – совсем не по-военному спросила она.

– Так точно, госпожа полковник, – офицер бодро козырнул ей, – майор Хартман прислал меня сказать: можно лететь…

– Спасибо. Передайте майору, я сейчас приду…

Что еще она хотела сделать? Что еще она может сделать? Ах, да. Окинув, словно обняв взглядом, покрытые пеплом руины, она вспомнила, как Эрих сказал ей: «Я понимаю, тебе больно. Но не отчаивайся. Есть еще Эльза, есть я. Есть моя мама в Вюртемберге. Она встретит тебя, как родную. Она полюбит тебя, я уверен…» Вот что. Надо позвонить Магде, чтобы оформили документы на выезд госпожи Хартман. Как ей в голову не пришло позаботится о матери Эриха? Она заботилась только о себе! Даже о Лине она не забыла. А он ничего не сказал ей, не попросил за свою мать. Он вообще ничего не говорил о ней вплоть до сегодняшнего дня, словно ее и вовсе не существовало. Хотел все сделать сам. Но ей, Хелене Райч, это сделать легче. Пусть хоть его мать останется жива, раз так получилось, что она у них теперь одна на двоих. Интересно, какая его мама? Наверное, красивая, судя по сыну. Но если они останутся живы, если им суждено вернуться с войны, как они уживутся? Хелене практически не представляла себе этого. Сумеет ли она назвать чужую женщину мамой? Но до всего этого еще надо дожить, а для офицера разгромленной армии выбор невелик: либо смерть в бою, либо плен, либо пуля в лоб. Теперь Хелене, скорее всего, предпочла бы последнее. Вернувшись к Науйоксу, она снова позвонила от него Магде.

– Эльза приняла снотворное, она спит, – сообщила ей супруга Геббельса, – Хелене, – попросила она, – не возвращайся на фронт. Неужели Геринг не может оставить тебя при себе в Баварии?

– Я не могу остаться в Баварии, – ответила Хелене твердо, – мне необходимо лететь назад. У меня к тебе просьба, Магда…

Услышав о фрау Хартман, Магда удивилась, но обещала выполнить.

– К сожалению, я не знаю ее адреса, – заметила Хелене.

– Ничего, я узнаю, – обещала ей подруга, – возвращайся к нам. Мы будем ждать. Если дождемся, – даже бестрепетная суровая Магда не утерпела – слезы просквозили в ее голосе. Связь прервалась, где-то недалеко снова бомбили. Простившись с Науйоксом, Хелене поспешила на аэродром. Ремонтники совершили чудо, оба самолета были пригодны к полету. Ни словом не обмолвившись о разговоре с Магдой, она сказала Эриху коротко: «Летим!» Вот уже остался позади разрушенный бомбардировкой Дрезден. Весь путь назад – сплошная мгла, сквозь которую она видит только лицо матери. Глаза застилают слезы. Хартман постоянно одергивает ее, напоминая о маршруте – она теряет курс. Когда приземлились на аэродроме недалеко от Шведта, где базировался полк, Эрих вылез из самолета и увидел, что кабина «черного вервольфа» по-прежнему закрыта. Перегнувшись в салон истребителя, Хартман вызвал Хелене по рации – молчание. Тогда, спрыгнув с крыла самолета, он стремглав бросился к «вервольфу» и открыл кабину снаружи. Хелене лежала, уткнувшись лицом в приборную доску… Он встряхнул ее за плечи, позвал:

– Лена…

Она с трудом открыла глаза. Ей было плохо, лицо покрыли испарина и мертвенная бледность. Из последних сил она дотянула самолет до посадки.

– Прилетели? Что случилось? – подбежал Лауфенберг, – я вижу, – заметил он обеспокоено, – сватовство прошло неудачно.

– Куда уж хуже, – Эрих поднял Хелене из кабины и на руках понес к небольшому лесочку, где располагались службы полка, – Дрезден бомбили, – сообщил он на ходу Лауфенбергу, – фрау Райч погибла. Взгляни на машину Хелене – на ней живого места нет. Хелене едва осталась жива. Позови врача.

Хелене бил озноб. Она то бессвязно бредила, то кричала в истерике, не в силах сдержать своего отчаяния. Полковой доктор испробовал все успокоительные, в том числе и те, которые передал Эриху врач в Дрездене – лекарства не действовали. Лауфенберг продолжал исполнять обязанности командира полка, приняв все меры, чтобы Райч никто не беспокоил. Понимая, что состояние Хелене вызвано сильнейшим стрессом, который ей пришлось испытать, Эрих возился с ней, как с ребенком – укачивал на руках, успокаивал, согревал своим телом. Перепуганная Зизи то и дело приносила компрессы и горячее питье. Только глубоко заполночь Хелене стала успокаиваться и забылась тяжелым сном. Убедившись, что кризис миновал, Эрих оставил ее на попечение Зизи, а сам направился к Лауфенбергу. Андрис встретил его вопросом: