Если кто меня слышит. Легенда крепости Бадабер - Андрей Константинов

Борис кашлянул:

— Я… Я, как по радио услышал, сразу…

— Я тебя не ждала! — перебила его Людмила и почти без паузы зло запричитала: — Это всё Ирка, Ирка чумная: «Напиши команди-ирам, сообщи на ра-адио…»

— Какая Ирка?

— Такая! Какая тебе действительно разница! Тебе что, руки перебило? Лучше б член оторвало! Хоть бы раз написал!

— Погоди, Люда! Я же не знал ничего! А как узнал — я сразу…

Людмила ходила взад-вперед по комнате, подставляя дочери грудь и вытирая подолом рубахи мокрое то ли от пота, то ли от слёз лицо, заголяясь до пупа. Надетые на ней советского пошива трусы эротических грёз не вызывали…

…Когда девочка в очередной раз затихла, Людмила уложила её, потом выпрямилась и снова уставилась на Глинского теми же устало-злыми глазами:

— Тебе есть где ночевать? Утром приходи, если хочешь. Вместе к матери сходим. Она-то думает…

Людмила махнула рукой, не договорив. Опешивший окончательно Борис даже головой замотал:

— Что, вот так возьмёшь и выставишь на улицу? Мне что, на лавочке ночевать? Да ты хоть знаешь, чего это стоит — из Афгана вот так вот выбраться?!

Людмила всхлипнула и наконец-то разрыдалась, Глинскому даже показалось, что она хочет броситься ему на грудь, но… Странно она вела себя. Не ожидал Борис вот такого от неё, всегда молчаливо-податливой. Глинскому стало казаться, будто Людмила сама чувствует себя в чём-то виноватой, но боится сказать правду… Может, всё-таки всё дело в отцовстве? Кто же отец? Ведь, когда она гостила у него в Чирчике, да, точно, с третьего вечера начались эти «проблемные дни»… И потом она ничего такого не писала — про беременность там, или, дескать, давай поженимся… А может, она так обиделась из-за брата, который из учебки сбегал? Так ему-то чем мог помочь старший лейтенант? Она надеялась, что он отца попросит? Если так, то она просто не понимала, как среагировал бы Глинский-старший…

…Потом они сели на кухне пить чай-каркадэ, привезённый Борисом. Нормального разговора так и не получилось. Каждые десять минут Людмила вскакивала к дочери, которая то засыпала, то просыпалась вновь. Глинский спросил, как зовут девочку, и окончательно обалдел, узнав, что вот уже три недели Людмила так и не даёт ей имени. На кусочке клеёнки с марлевым браслетиком (такие повязывают новорождённым), который Людмила сунула Борису под нос, было написано: «Шилова, дев.» и всё. Этот браслетик Глинский незаметно спрятал в карман галифе…

Когда малышка в очередной раз заснула, Борис, у которого просто слипались глаза от усталости, попытался увлечь Людмилу в старую широченную кровать, но лишь нарвался на очередную грубость, да ещё произнесённую с каким-то провинциальным выговором:

— Отстань, тебе ж сказали!

Глинский долго молчал, потом допил остывший чай и произнёс устало и уже почти равнодушно:

— Знаешь, Люда… Я, может, и неправ в чём-то… Но вот так мужика встречать, который, кстати, не с курорта прилетел… Это, я тебе скажу… поступок… Знаешь, я боюсь, у нас с тобой не только в эту ночь настроение разное, но и жизнь… Разная у нас с тобой жизнь, Люда. Я летел сюда как отец. А ты даже не сказала, кем я ей довожусь!

Людмила молчала, но было видно, что её не проняло, слова Бориса отскакивали от неё, как сухой горох от твёрдой стенки…

Около шести утра Глинский молча положил на стол две красные десятки, встал и подошёл к спящей девочке. Долго смотрел на неё, но взять на руки так и не решился. Он пытался понять, на кого она похожа, но личико было совсем маленьким, да и что там разглядишь в утреннем полумраке? За его спиной так же молча стояла Людмила, устало склонив голову. Её молчание и поза выражали только одно: быстрее бы это всё кончилось, прости господи…

Глинский не стал тянуть. Из этого не принявшего его дома он вышел, не попрощавшись, и побрёл на автобусную станцию. Там Борис купил билет до Москвы и, поскольку до первого автобуса оставалось ещё минут двадцать, присел на лавку и закурил. Сразу за окошком кассы висел допотопный междугородный телефон-автомат. Глинский посмотрел на часы, потом нашарил в карманах несколько пятнадцатикопеечных монет. Телефонный номер Виолы он помнил наизусть.

Она долго не снимала трубку, потом ответила сонным голосом, не понимая, кто ей звонит в такую рань. Когда наконец проснулась и узнала Бориса, радости не выказала.

— Откуда ты?

— Я рядом с Москвой. Отпустили на пару дней. Может, повидаемся?

— Зачем? Мы же всё друг другу сказали.

Глинский грустно усмехнулся:

— Знаешь, в армии есть такое правило — отвечать только за себя: не мы решили, а я решил. Персональная ответственность. Вот и ты — говори за себя. Может, ты и всё сказала, а я вот точно не всё…

Ему всё же удалось уболтать её на свидание. Около полудня они встретились в фойе театра, где она уже, оказывается, работала в основном составе.

Как пела в известном шлягере Пугачёва: «встреча была коротка». Но она оказалась не только короткой, но и безрадостной для Бориса. Виола прекрасно выглядела, и от этого ещё больнее ранили Глинского её слова. Её мало тронул измученный вид старлея, его красные глаза и белые лучики морщин вокруг глаз. Она словно не хотела впускать его в свою новую жизнь. Женщины умеют быть жестокими. Особенно по отношению к тем, кого когда-то любили.

— Виола, пойми, я…

— Не надо, Боря. Пойми, мне не до романтических воспоминаний. Особенно сейчас, когда и в театре налаживается, и…

— И в личной жизни?

— Представь себе! Кое-что наконец забрезжило!

Борис тоскливо усмехнулся:

— Поздравляю. Ну да. Всё налаживается, а я тут — не там и не с тем…

Виола раздражённо дёрнула уголками рта:

— Ты зачем из Афгана сбежал? Хочешь, чтобы цыганка-певичка тебя оттуда вытащила?

Глинского словно по щеке ударили. Он вскинул подбородок и сузил глаза:

— Я ниоткуда не сбегал! У меня краткосрочный отпуск, а потом я возвращаюсь назад!

Виола и сама поняла, что перегнула. Она взяла Бориса под руку и предложила выпить кофе в театральном буфете.

Хороших посиделок всё равно не получилось. Весь разговор занял примерно полчаса. Виола что-то нехотя спросила его об Афгане, он что-то отвечал… А потом она встала, сказала, что ей пора бежать, и попросила больше ей не звонить.

— Постарайся, Боря, сделать хоть кого-нибудь счастливой. Со мной ты опоздал. Не только в Ташкенте…

От прощального поцелуя она увернулась. Глинский долго сидел над стаканом остывшего кофе, а потом попросил у буфетчицы водки. Первые полстакана он выпил, как воду, даже не ощутив горечи. Ну а потом уж… За соседним столиком примостились какие-то ханыжного вида «ценители цыганского романса», напросившиеся было послушать репетицию, но в итоге застрявщие в буфете. Видимо, они слышали обрывки их с Виолой разговора, где несколько раз мелькало слово «Афган» — по крайней мере, Бориса они приветствовали как «настоящего боевого офицера».