"Раньше смерти не помрем!" Танкист, диверсант, смертник - Александр Лысев

— Не стреляй! — отчаянно кричал бегущий к ним офицер.

Земцов разглядел на его груди красный бант.

— Какая мерзость! — раздался рядом знакомый голос.

Земцов вытянулся — передним был полковник Кутепов. Он тоже увидел бант на груди у офицера.

— Огонь! — прозвучала отрывистая и четкая команда полковника.

— Залпом… — выхватил шашку Земцов и со свистом рубанул ею воздух. — Пли!

Вразнобой грохнули неумело вскинутые винтовки новобранцев. Бегущий офицер сначала остановился, а затем со всех ног припустил обратно. Не добежав до казарм, вскинув руки, упал на мостовую…

Земцову до последнего верилось в тот день, что ситуацию удастся взять под контроль. Улицы, люди, пальто, шинели, отвратительные красные банты — все это стремительно смешивалось, клокотало, ревело. Казалось, еще вчера абсолютно нормальные люди массово сошли с ума. Их теснили со всех сторон, находившиеся в подчинении солдаты таяли, растворялись в толпе, угрюмо отворачивались, делая вид, будто они не слышат обращенных к ним приказаний. К вечеру толпа, хлынувшая из всех переулков, тушила и била на Литейном фонари. Собрав оставшихся под его началом офицеров и солдат, полковник Кутепов поблагодарил их за честное до конца исполнение своего долга и приказал небольшими группами расходиться по своим казармам. Впоследствии Земцов много раз вспоминал драматические события февраля семнадцатого года. И всякий раз приходил к одному и тому же выводу: что бы там потом ни говорили и ни писали, если бы таких людей, как полковник Кутепов, оказалось тогда в Петрограде хотя бы десять или даже пять, то никакой революции бы не случилось. Никто, даже те, кто сознательно и спланированно устраивал беспорядки в столице — а беспорядки, вне всякого сомнения, носили организованный характер, — не ожидали в полной мере того, что в результате случилось. Было больно и горько от того, что, прикрываясь трескучими фразами ни о чем, множество людей, поддавшись помутившему рассудок порыву, совершили то, что полковник Кутепов с самого начала назвал двумя ясными словами — «измена» и «предательство». И потом усиленно пытались убедить самих себя, будто бы это было не так. Ольга, которую Земцов вечером того же дня благополучно забрал из госпиталя и с которой они счастливо дошли до их квартиры на Загородном, была с ним абсолютно согласна…

Дальше было только хуже. Растерянность среди офицеров после известия об отречении Государя. Беснование улицы, правда, уже почти без стрельбы. Говорильня, бесконечная говорильня всех и вся по любому поводу. И как будто нарочно — разрушение стройных и слаженных основ порядка. Прежде всего в армии…

В марте наряду со всем этим случился инцидент с фельдфебелем Коломейцевым. Требовавший порядка фельдфебель стал быстро неугоден некоторым почувствовавшим вседозволенность солдатам. В один из еще темных вечеров Коломейцева подкараулили в подворотне на Звенигородской и попытались избить. Бывший в тот день дежурным офицером Земцов стал свидетелем следующей картины: в распахнутую дверь казармы гурьбой с поникшими головами вошли шестеро солдат их полка. Все из последнего призыва, по большей части городские. У всех шестерых изрядно перепачканное обмундирование, расквашенные физиономии. Все держатся за подбитые глаза и утирают капающую из разбитых носов кровь. Следом за ними, отвесив сапогом хорошего пинка замешкавшемуся в дверях последнему побитому солдату, на пороге возник Федот Коломейцев. На плече — легко вскинутая охапка отобранных винтовок, в руке — револьвер на синем шнуре. Сложив винтовки на пол, Коломейцев коротко доложил о произошедшем.

— В карцер! — немедленно распорядился Земцов, указав дневальному на приведенных фельдфебелем солдат.

— Не переживай, Федот Никифорович, — выйдя из-за стола, сказал Коломейцеву Земцов, когда они остались в караулке вдвоем.

— Какие они семеновцы — тьфу! — только и махнул в сердцах рукой Федот.

Однако вскоре оказалось, что по нынешним временам не все так просто. На следующее утро к Земцову заявились представители солдатского комитета во главе с ефрейтором Бродовым. Было выдвинуто требование помещенных в карцер солдат немедленно освободить, а их конфликт с фельдфебелем открыто разобрать на заседании комитета. В итоге поднявших руку на своего непосредственного начальника солдат отпустили, всего лишь постановив вынести им устное порицание и напомнить о недопустимости применения физической силы по отношению к сослуживцам. Такое же напоминание о недопустимости распускать руки высказали и в адрес фельдфебеля Коломейцева. Земцов, присутствовавший на собрании, был всем этим чрезвычайно возмущен, о чем и заявил во всеуслышание.

— Это подрывает все основы дисциплины! — резко произнес поручик.

— Революционная дисциплина держится на сознательности, — парировали из-за затянутого кумачовыми тряпками президиума. — Бросьте раз и навсегда старорежимные палочные замашки!

— Александр Николаевич, вы же человек прогрессивных взглядов, — заглядывая в глаза Земцову, говорил ефрейтор Бродов, когда они выходили на улицу после окончания собрания. Ефрейтор на минувшем заседании тоже сидел за обтянутым красным столом.

— Алексей, я попрошу вас по вопросам службы обращаться ко мне согласно уставу, — с плохо скрываемым раздражением в голосе проговорил Земцов, застегивая крючки на шинели.

— Виноват, ваше благородие! — вытянулся Бродов.

Земцов пошел в сторону Загородного проспекта один, скрипя сапогами по снежному насту. Бродов провожал его долгим и пристальным взглядом…

Дело в том, что Алексей Бродов был вхож в дом к Земцовым. Бродов был питерский, из молодых рабочих Путиловского завода. В армию призвался во второй половине шестнадцатого года. Был он среднего роста, но в гвардию с середины войны брали уже отнюдь не самых высоких — таких просто не хватало для комплектации всех гвардейских полков. В учебной команде Бродов зарекомендовал себя толковым и дисциплинированным солдатом, вскоре был произведен в ефрейторы. Земцов по собственной инициативе в свободное от службы время занимался у себя на дому с теми солдатами, кто тянулся к образованию. В этом он тоже видел долг настоящего офицера. Более того, в такой просветительской деятельности участвовали в большей или меньшей степени и остальные члены семьи Земцовых — и мать, и Ольга. Но, разумеется, больше всех отец. Профессор Николай Павлович Земцов читал вечерами целые лекции по самым разным общеобразовательным темам, предоставил в распоряжение солдат свою обширную домашнюю библиотеку, разрешив также брать книги читать с собой. На дому у Земцовых собирался хоть и относительно небольшой, но постоянный кружок из нижних чинов. Ни одного занятия не пропустил ефрейтор Бродов: вел себя всегда чрезвычайно вежливо, проходил в переднюю, приглаживая волосы и одергивая под ремнем коротко подрезанную суконную косоворотку с привинченным на нее всегда начищенным до блеска крестом, на котором были изображены меч и вензеля императоров Петра Первого и Николая Второго — семеновским полковым знаком. С позволения Николая Павловича задерживался после занятий и подолгу еще слушал профессора, время от времени задавая весьма уместные вопросы и делая толковые уточнения. Для Земцова-старшего Бродов был, пожалуй, самым любимым учеником. Тем неприятнее было для поручика Земцова увидеть ефрейтора Бродова в числе активистов солдатского полкового комитета. Вскоре, впрочем, просветительские вечера на квартире Земцовых сошли на нет — захваченные водоворотом революционных событий солдаты нашли себе, вероятно, занятия поинтереснее, чем повышение своего образовательного уровня. К факту невозвращения в домашнюю библиотеку нескольких книг, выданных исключительно на доверии, Николай Павлович Земцов отнесся философски: