Рубеж - Анатолий Рыбин

* * *

Дома Нечаева встретила его приемная дочь Таня. Она только что пришла из библиотечного техникума, где первый год работала преподавателем русской литературы, и, раскрасневшаяся, в коротеньком белом переднике, хлопотала на кухне.

— А где мама? — спросил Нечаев, поцеловав дочь в щеку.

Таня вынула из кармана записку и молча протянула ему. Записка была очень короткой: «Задержусь в библиотеке. Ужинай без меня. Если вернется с учений отец, встречай сама».

— Тебе, Танюша, значит, оказано высокое доверие, — шутливо заметил Нечаев.

Дочь смущенно улыбнулась.

— Знаешь что, Танюша, ты тут стряпай не торопясь, а я в библиотеку за матерью схожу, — сказал Нечаев и потрепал дочь, как маленькую, за волосы. После трудных дней, проведенных на учениях, после всех навалившихся неприятностей ему не терпелось побыстрее увидеть Ольгу. Несмотря на далеко не молодые годы и крепкую на вид семью, Нечаев был далеко не уверен в прочности их семейных отношений.

Ему было не по себе оттого, что Ольга Борисовна часто задерживалась по вечерам в библиотеке, старалась быть больше с читателями и книгами, но не с ним.

— Я быстро, я сейчас, — пообещал дочери Нечаев и вышел на улицу.

Начинали сгущаться тихие осенние сумерки, таяли остатки лилового заката на краю неба. Из степи подступала свежесть — предвестница близких холодов.

Казалось, совсем недавно он был молодым и считал себя самым счастливым на свете. Но желанное счастье, оказывается, так и не пришло к нему. Он давно уже догадывался, что Ольга по-настоящему любит не его, а Мельникова и что вышла за него, Нечаева, замуж лишь потому, что у Мельникова уже была семья. Жена Мельникова и Ольга Борисовна были даже дружны. Казалось бы, внешних поводов для беспокойства не было. Но Нечаев замечал: почти всякий раз, когда Ольга Борисовна оказывалась в семье Мельниковых, глаза ее веселели, голос будто прорезался заново, на лице появлялся молодой румянец. Да и одевалась она так, словно не к друзьям шла, а на большой торжественный вечер.

Однажды Нечаев спросил ее: «Что же ты мучаешься и молчишь? Если тяжело тебе, скажи прямо. Подумаем, что делать дальше». Она долго смотрела ему в глаза, смущенная и растерянная. Потом, сдерживая волнение, ответила: «Ну разве ты не знаешь, что первая моя любовь погибла от фашистской мины в послевоенном Сталинграде? Но рядом со мной Танюша. К тебе она привязана, как к родному отцу. Если бы ты знал, как мне это дорого, если бы ты знал...» Слезы не дали ей договорить. Нечаев пожалел, что завел этот тяжелый разговор. И все свои подозрения старался с того дня прятать в самых дальних тайниках души.

В читальной комнате, которая примыкала к библиотечным стеллажам, Ольга Борисовна заканчивала работу, убирала разложенные на столах книги, журналы. Нечаев остановился в дверях, шутливо спросил:

— Опоздавшему зайти можно?

— Наконец-то! — всплеснула руками Ольга Борисовна. — Это где же ты, дорогой мой, путешествуешь? Все дивизионное начальство дома давно, отдыхает. Один начальник политотдела в бегах.

— Раньше не мог, дела были неотложные.

— А у тебя всегда дела. Но ты домой-то хоть заходил?

— Да вот приехал, тебя нет. Пойду, думаю, на поиски.

— А Танюши тоже нет?

— Танечка дома. Ужин готовит. Так что давай поторапливайся. Тебе помочь, может?

— Не выдумывай! — строго сказала Ольга Борисов на. — Уже напомогался в частях, хватит. Иди-ка лучше домой отдыхать.

Нечаев недоуменно посмотрел на жену.

— Что значит иди? Пойдем вместе, наверно.

— Нет, Гена, я обязательно должна забежать к Мельниковым.

— Зачем? — Нечаев знобко поежился.

— У Натальи Мироновны опять был сердечный приступ. Сергей Иванович так переживает.

— А ты надеешься успокоить его?

Ольга Борисовна слегка стушевалась, но постаралась скрыть свое смущение.

— Я зайду к Мельниковым буквально на несколько минут. Не зайти не могу, пообещала. Понимаешь?

«И так вот всегда — то одна, то другая причина», — с грустью подумал Нечаев, но промолчал.

Домой он брел, печально раздумывая о жизненных зигзагах. Странно получалось: постоянно вникающий в судьбы других, он почему-то никак не мог сладить со своей собственной. А всегда и всюду должен был делать вид, что у него в семье все прекрасно.