Война перед войной - Михаил Слинкин

Покатили дальше. Слева ничего интересного не было — обрыв и речка, которые хорошо просматривались. Я обернулся: на фоне уже розовевшего неба виднелась цепочка силуэтов закутанных в шали афганцев, поднимавшихся по обратному склону на нависавшую над дорогой гору. На вершине они как-то странно пропадали, как будто бы сливаясь с камнями. Только что был десяток, вот осталось семь, вот уже пять, три, один, и через полминуты — ни одного.

«Ну и хорошо, — подумал я, — ведут себя тихо, а чем они там заняты — это их дело. Может, собрались пострелять уток, как здесь принято, на перелете через горные хребты. Самое время — осень».

Еще до наступления темноты добрались до Пулиалама и обнаружили в гарнизоне непонятную суету. Командир полка даже не доложился по форме высокому начальству в лице начштаба корпуса, а продолжал нервно покрикивать на солдат, бежавших с оружием к трем бронетранспортерам. Потом, вдруг что-то сообразив, спросил:

— Вы откуда приехали?

Вопрос был, конечно, глупый и неуместный. Шах-Заде даже несколько опешил:

— Как откуда? Из Кабула.

— Так на шоссе, в ущелье, банда села! Мне только что агентура доложила.

— Человек десять, не больше, — сказал я. — При нас занимали позиции.

Шах-Заде выругался, недобрым словом помянув моих ближайших родственников:

— …Что ж ты молчал, б… такая, если видел!

— За тебя боялся, чтоб ты голову не отвернул, пересчитывая их после того, как мы мимо проскочили.

На том инцидент был исчерпан. Бронетранспортеры, обдав нас сизыми выхлопными газами, перемешанными с мелкой серой пылью, двинулись туда, откуда мы только что явились. Успокоившийся командир полка призывно махнул рукой, приглашая всех следовать в штаб. Под него использовалась небольшая — в несколько комнат — вилла на окраине города. Ужин, как справедливо предполагал Петрович, нам полагался. За ним и начали обсуждать детали предстоящей операции.

На хостинском выступе[41]гардезская[42]дивизия, усиленная 37-м парашютно-десантным полком, должна была вести наступление в восточном и северо-восточном направлениях, уничтожая или выдавливая противника на пакистанскую территорию. 45-му полку ставилась задача прикрыть единственный горный проход, который западнее полосы наступления вел в глубь провинции Логар, и тем самым не дать противнику уйти из-под удара основных сил. Задача оборонительная. Но, чтобы ввести противника в заблуждение, было приказано, окопавшись, постоянно предпринимать вылазки в направлении горного прохода, давая понять, что главная задача полка заключается в его захвате.

Недолгие сумерки быстро сменились полной чернотой южной ночи. Сразу стало прохладно. Напившись чаю, я оставил Петровича беседовать с советниками полка, сославшись на то, что переводчик при этом не нужен, обошел виллу, нашел себе местечко поспокойнее и, завернувшись в балапуш — афганскую шинель свободного покроя с накладными карманами и капюшоном, завалился спать.

Утром, наскоро позавтракав лепешками и чаем, сформировали колонну и двинулись в район проведения операции, сначала на юг по шоссе, затем на восток по грунтовке в направлении деревни Хуши. Не доезжая Хуши, свернули налево и после небольшого подъема оказались на плато, с двух сторон окаймленном состоявшими, казалось, из одних камней горами, а с третьей — довольно крутым склоном, вдоль которого внизу и тянулась деревня. Четвертая сторона плато полого опускалась на запад. Скалистый проход на восток, который нам нужно было прикрыть, располагался там, где полукружье гор примыкало к нависавшему над Хуши склону.

Подъехали метров на 400–500 к нему, спешились и стали самонадеянно рассматривать в бинокли безжизненные горы и лежащую в километре левее от прохода деревеньку под названием Чинари. Совершенно неожиданно, ниоткуда лупанул пулемет. Вокруг, вызывая непроизвольные спазмы желудка, зажужжали свинцовые мухи. Потеряв спесь, все разом подались назад и рухнули на землю, пытаясь вжаться всем телом в чуть заметные складки слишком ровного для такого случая плато. Слева от меня по обыкновению по-русски ругался Шах-Заде, справа пытался углядеть, откуда ведется огонь, советник начальника артиллерии полка. Я с трудом приподнял голову и пошарил над землей глазами, стараясь отыскать Петровича. И что же? Петрович как стоял, приложив бинокль к глазам, так и остался стоять, лишь немного повернув голову в сторону края плато, откуда, как потом оказалось, велся огонь.

«Силен мужик! — подумал я. — Надо и мне подниматься».

Огонь так же неожиданно, как начался, прекратился. Шах-Заде, устыдившись своей, в общем-то, вполне естественной реакции на опасность, отряхиваясь, начал шумно отдавать распоряжения взводу охраны пробежаться до края плато и достать напугавших нас душманов.[43]

Петрович передал Шах-Заде бинокль и показал на расположенную левее горного прохода горку метров восемьдесят высотой и триста метров по фронту. Даже невооруженным глазом было видно, что на ее плоской вершине стояла группа людей.

— Вот противник, — сказал Петрович. — Надо будет ближе к вечеру, в сумерках, провести разведку боем и посмотреть, как у них построена оборона и где расположены огневые точки. А сейчас дай команду, пусть развернут артиллерию и собьют с них спесь, как они с нас сбили.

Колонна уже втащила свой хвост на плато. Полк стал занимать, как и планировалось, круговую оборону. В центре посадили приданный для усиления дивизион 122-мм гаубиц «Д-30». Натянули штабные палатки, тут же поставили машину с радиостанцией, а вокруг — четыре танка. Позиции полка растянулись примерно на три километра по фронту и четыре в глубину.

Весь оставшийся день Шах-Заде с Петровичем мотались по позициям, контролируя, все ли исполняется в соответствии с замыслом. Для меня же нашли дополнительное занятие — периодически доставлять связистам и отправлять депеши с докладами по обстановке. Причем доклады начальника штаба шифровали сами связисты, а вот то, что писал Петрович нашему старшему в корпусе, учитывая, что выходить в эфир на русском было строго запрещено, приходилось закрывать и переводить на язык дари мне, используя нами же придуманную примитивную код-таблицу, сплошь состоявшую из «самоваров» — танков, «труб» — артустановок, «огурцов» — боевиков противника (зеленые — значит исламисты), «помидоров» — солдат полка (красные — значит, свои) и т. п. С этой белибердой я намаялся и морально, и физически. Легкой трусцой, которой я передвигался от начальника штаба с его советником до связистов, я намотал километров 15–20, пока не сообразил попросить у Шах-Заде стоявший без дела штабной «уазик».

К вечеру организовали разведку боем в направлении деревни Пайрам, расположенной, как и Чинари, левее горного прохода, но чуть дальше — километрах в трех от него. После короткого огневого налета батальон при поддержке танков занял деревеньку без серьезного сопротивления со стороны противника, просто отошедшего вместе с жителями в горы. Батальон благополучно откатился на исходные позиции. Потом вдруг оказалось, что недосчитались одного танка и пехотинца. В сгущавшихся сумерках с КП полка начали суетливо шарить биноклями по местности.