Прорвать Блокаду! Адские Высоты - Алексей Ивакин

Скалывать этот лед было уже некому. Дворник дядя Марат погиб в октябре, во время очередного ночного налета, когда сбрасывал зажигалки с крыш. Смешной он был… Все время шутил: «Я потомственный татарин, потомственный дворник и потомственный ленинградец! Поэтому в честь меня и назвали нашу улицу!»

Да и не смог бы он.

Смог бы он долбить ломом лед?

Идти приходилось, вцепившись обеими руками в лестничные перила. Хорошо, что папа подбил маме валенки кожей. Теперь девочка ходила в маминых валенках. А мама – в папиных унтах. Довоенную зимнюю обувь Вики они выменяли на Владимирском рынке. На кусок свиной кожи. Ее потом нарезали как лапшу – так и варили и ели.

Ходить в ботиночках было невозможно. Нет, не потому, что холодно.

Люди пили много воды. Простой воды, лишь бы горячей. Кипяток создавал иллюзию сытости. Но на холоде отказывали почки. Все время хотелось в туалет. И опухали ноги. Они просто набрякали этой водой, становясь похожими на бледные белые бревна.

Однажды, когда еще были силы, Вика и мама пошли в баню. Они все еще работали. В целях экономии одно отделение было закрыто. И мужчины, и женщины теперь мылись в одном.

Сначала Вике было очень стыдно раздеваться.

Во влажной, парящей раздевалке прямо напротив нее сидел какой-то старик и с кряхтением натягивал кальсоны на узловатые, в извилистых синих полосках, ноги.

Старик никакого внимания не обращал на нее, бесстыдно пряча интимное в одежду.

А она стеснялась обнажиться.

Мама же спокойно сняла свою сорочку. Медленно и аккуратно сложила ее в шкафчик. Взяла шайку и, сгорбившись, пошлепала в моечное. Потом оглянулась и хрипло сказала:

– Ну что же ты, доча? Завшиветь хочешь? Это некрасиво!

Краснея, Вика торопливо разделась.

В моечном было чуть теплее. Парилка не работала. Люди стояли в очередь к единственному крану с горячей водой.

Разговоры в банной голой очереди были точно такие, как и в очереди хлебной и одетой.

О войне. О продуктах. О том, что «…Клавка устроилась хлеборезчицей и теперь крошки домой носит! – Повезло! – Да…»

В смутном тумане раздавался густой мужской бас, уверявший всех, что блокаду прорвут не позднее последней декады декабря, к Новому году, это точно, у него знакомый водителем при штабе работает!

Люди обессилевшими руками несли тазики на скамьи. Потом натирались серыми кусочками мыла. Потом тщательно смывали его тряпками, намоченными в воде, выдававшейся по норме. «Одна шайка на одно помытие!» – так сообщала грозная красная надпись над краном.

Никто ни на кого не обращал внимания. Постепенно привыкла и четырнадцатилетняя девочка Вика.

Напротив нее сидела мама. Рядом с мамой какой-то маленький лысый мужчина фыркал, растирая мыло по лицу. Он сидел, широко расставив ноги. От этого Вике стало почему-то противно.

Себя она смогла помыть, когда лысый ушел.

Выступающие ребра. Опухшие животы. Острые локти. Обвисшие груди. Сморщенные лица. Вот там Вика и разглядела свои ноги – большие, неестественно толстые, синие какие-то. Ткни пальцем в нежное девичье бедро – остается белая-белая вмятина, которая постепенно наполняется ленивой кровью и расправляется…

И разговоры, разговоры… Где-то там выли сирены, грохотали разрывы. А тут разговоры. Одна тетка сетовала, что посадила картошку под Сестрорецком и что ее давно уже выкопали. А она дура, а муж ее вдвойне дурак, Царствие ему Небесное, как ушел в ополчение в сторону Луги, так и не вернулся. Почему дурак? Так все уверял – войны, мол, не будет в этом году, а если и будет…

Когда они вышли из моечного в раздевалку, тот старик так и сидел, натянув кальсоны и рубашку. В руках его была зажата гимнастерка. Открытым ртом он уставился в потолок, с которого капала отпотевшая с помытых тел вода. Один зуб старика блестел золотом.

Они уже успели одеться, когда приехали похоронщики.

Больше Вика в баню не ходила. Она готова была дойти с ведром до Невы, но больше никогда-никогда не видеть страшных голых людей, совершенно не похожих на тех атлантов, держащих Эрмитаж.

А еще ноги оборачивали бумагой.

Бумага была большой ценностью. Если ты упадешь с ведром и опрокинешь воду на валенки – это верная смерть. Высушить их почти невозможно. Нужно сидеть около печки и смотреть, чтобы обувь не сгорела. Стоит уснуть – и все. Спасала как раз бумага. Газетная, оберточная, листовочная – любая. Когда немцы кидали листовки – ленинградцы радовались как дети. Листовками можно растопить буржуйку. Можно использовать… Ну… Когда идешь в отхожее ведро. Можно обмотать ногу бумагой вместо портянок. Ну и сушить обувь лучше, когда напихаешь ее внутрь на ночь.

Иллюзия тепла.

Весь Ленинград жил этой иллюзией тепла.

Когда тикает метроном. Когда Ольга Берггольц свои стихи читает. Когда стоишь в очереди или сидишь на уроках. Когда замерзает хлеб за пазухой и чернила в непроливашке. Все время кажется, что где-то совсем рядом у людей горит очаг, там тепло и светло, там стоит борщ на столе и котлеты на второе. Ведь и впрямь – счастье рядом. Как они с мамой радовались, когда наши начали наступление под Тихвином и освободили его… Казалось, что вот-вот наши освободят и Ленинград! Освободят от голода и холода. И станет легче.

Почему-то стало еще тяжелее.

Сегодня хлеб давали.

Вика встала в конец очереди.

Теперь люди молчали в очередях.

До войны ленинградцы были не такими. Они были веселыми, смешливыми, порой легкомысленными.

Сделав уроки, Вика неслась во двор, шептаться со взрослеющими сверстницами и ругаться на бестолковых мальчишек, то и дело норовящих дернуть за косички в перерывах между своими штандерами.

Как только у папы выдавалось время, они обязательно шли в театр! Вике нравился этот свет, этот праздник, эта сцена, эти страсти! А в мае ее старшая сестра Юта завела роман с курсантом из Военно-морской академии.

Он был высок, строен, черняв и остроумен. Вика очень-очень завидовала Юте. Когда в прошлом июне начались белые ночи, они всей компанией, бывало, ходили гулять по ночному Ленинграду.

Ютин моряк брал гитару и пел романсы на Поцелуевом мосту.

Его друзья приглашали на танец Ютиных подруг.

Один раз на вальс пригласили и Вику. Ее плечи вздрагивали под сильными руками улыбчивого курсанта, который рассказывал ей о своем первом походе в море.

Мама потом ругалась на запоздавшую дочь. Папа усмехался в усы. А губы горели от первого поцелуя.

Юта умерла тридцать первого декабря сорок первого года.

А ее курсант ушел на фронт.

А тот, который поцеловал Вику первый раз, – написал ей целых два раза. Последнее письмо было датировано сентябрем. Пришло оно в ноябре. Больше вестей не было.