Секретные объекты "Вервольфа" - Андрей Пржездомский

— Ну…

— …господин оберфюрер, есть еще один объект, который, по-моему, не следует исключать из плана подготовки подразделений «Вервольфа». Я имею в виду Королевский замок. Мы знаем, что это объект исключительного подчинения гаулейтеру…

— Хорошо. Я поговорю с гаулейтером.

На этом совещание закончилось. Готцель и Вурц собрали свои документы, аккуратно свернули топографическую карту и, отдав честь, вышли из комнаты.

В приемной их ждал Крайхен, которого оберфюрер Бёме попросил подождать за дверью, да так больше и не пригласил в кабинет. Как в любой спецслужбе, в СД каждый должен был знать только то, что непосредственно относится к его деятельности. Порядок этот был незыблемым. А вопросы, которые обсуждались у начальника «Оперативной группы Б» оберфюрера Бёме, были настолько секретными, что даже старому, испытанному члену НСДАП, штурмовику с пятнадцатилетним стажем, оберштурмфюреру Крайхену не полагалось присутствовать при их обсуждении. И это несмотря на то что Крайхен сам, непосредственно участвовал в указанной работе и уже более двух лет служил в «Зондеркоманде 7Б».

Из дневниковых записей Йозефа Геббельса.

30 марта 1945 года, пятница

«Я сейчас очень много занимаюсь так называемой акцией „Вервольф“. С ее помощью мы должны активизировать нашу партизанскую деятельность в областях, оккупированных противником. Эту партизанскую деятельность еще ни в коей мере нельзя считать по-настоящему развернутой. Лишь в некоторых районах отмечены отдельные серьезные акции (например, расстрел назначенного американцами бургомистра Аахена), систематических же выступлений пока нет. Я охотно взял бы в свои руки контроль над этими партизанскими действиями и, соответственно, буду просить фюрера предоставить мне необходимые полномочия…

Акция „Вервольф“ должна стать в условиях нынешнего положения на фронтах… сосредоточием всех активистов нашего движения, не согласных с курсом на уступки и примирение…»

Мартовское солнце тысячами искр отражалось в очистившейся всего пару недель назад ото льда глади залива. Даже большие пятна мазута на воде давали яркое радужное отражение. Свежий морской ветер, перемешанный с запахами пробуждающейся земли, приносил дыхание весны, которая приходила на смену ужасно долгой зиме.

Но весна не приносила на эту землю радости и надежды. Вернее, она вселяла надежду далеко не во всех людей, проживающих или волею судьбы оказавшихся на старой прусской земле. Советские и французские военнопленные, а с ними тысячи «остарбайтеров» — советских граждан, угнанных немцами в неволю, с волнением ожидали наступления Красной Армии. К чувству радости, связанной со скорым избавлением от мук плена, примешивалось тревожное ожидание: как «наши» отнесутся к ним, оказавшимся у врага, не заклеймят ли презрением как предателей и изменников?

Смертельную тоску и тревогу испытывало немецкое население Кёнигсберга, готовящееся ощутить на себе «зверства восточных варваров», — фашистская пропаганда вовсю живописала о том, как «большевики» насилуют женщин, убивают детей и стариков, грабят и разрушают все вокруг. «Перед лицом азиатских орд немцы, с молоком матери впитавшие дух тевтонов, должны или отстоять свою родину, или умереть в бою», — призывала нацистская пропаганда.

Паника уже давно охватила осажденную восточнопрусскую столицу. Тысячи людей с январских дней прорыва русских к морю пытались выбраться к спасительному порту Пиллау через узкую горловину южной части Земландского полуострова, запруживая шоссейные и грунтовые дороги, занимая любые сохранившиеся строения и лесные массивы. Все это перемешивалось с войсками, растерянными и деморализованными, понимающими, что дни кёнигсбергской группировки сочтены и очень скоро наступит апофеоз «героической обороны» — Красная Армия начнет генеральное наступление и штурм Кёнигсберга. В то, что «форпост на Востоке» устоит, верили только либо потерявшие разум фанатики, либо не видавшие еще крови юнцы с фаустпатронами да престарелые «ветераны Первой мировой», надеявшиеся своими «фольксгеверами»[142]остановить семь советских армий. Регулярные пятничные чтения по радио передовиц Геббельса из еженедельника «Дас Райх» вызывали у людей уже не уверенность, а раздражение и скрытую злость.

Шестисотметровый пролив, разделяющий полуостров, на котором находился порт Пиллау, и северную оконечность косы Фрише Нерунг[143], был запружен десятками судов. Часть из них была в полузатопленном положении, некоторые лежали на боку на дне пролива, загромождая акваторию и мешая перемещаться военным кораблям и транспортным судам. Время от времени раздавался вой сирены воздушной тревоги, сразу вслед за этим рев бомбардировщиков Пе-2 и разрывы бомб. Немецкие зенитки вяло огрызались. Почти повсеместно на этом участке фронта в воздухе господствовала советская авиация.

Петляя между обломками судов по воде, затянутой мазутными пятнами, залив пересекал небольшой военный катер с тремя пассажирами на борту — высоким шатеном в камуфлированном костюме без знаков различия и двумя эсэсовцами с автоматами.

Это был начальник «Оперативной группы Б» оберфюрер Бёме с охраной. Он только что прибыл в Пиллау и должен был через полчаса встретиться с гаулейтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом в его теперешней резиденции Нойтифе[144]на косе Фрише Нерунг.

Каких-нибудь четыре часа назад в управление СД в Кёнигсберге пришла радиограмма, предписывающая Бёме срочно прибыть к гаулейтеру на доклад. Последний раз он виделся с Кохом на совещании в бункере у крайслейтера Вагнера, расположенном под Домом труда[145]на улице Росгартен[146]. Тогда они обсуждали проблемы организации обороны в городе. Кох был задумчив и немногословен. Зато Вагнер прямо-таки сыпал цитатами из выступлений фюрера и доктора Геббельса. Гаулейтер, не выдержав, остановил не в меру многословного коллегу и предложил перейти к обсуждению конкретного плана размещения огневых и фугасных зарядов для подрыва объектов.

Теперь Бёме спешил к гаулейтеру, который расположился со своим штабом в бункере в непосредственной близости от резиденции. Оберфюрер недолюбливал Коха за его высокомерие и пристрастие к роскоши. «Сам вышел из простых железнодорожников, а дорвавшись до власти, стал жить, как вельможа», — с раздражением думал Бёме. По роду своей деятельности Бёме знал, что Коха не любил и его шеф — рейхсфюрер Гиммлер. Когда-то, еще до прихода Гитлера к власти Кох «путался» с левонацистской группой Отто Штрассера[147], за что чуть было не оказался жертвой террора в «ночь длинных ножей» в 1934 году. Но потом ему удалось все-таки завоевать доверие Гитлера, и он, простив Коха, назначил его гаулейтером Восточной Пруссии. Однако Гиммлер и особенно аппарат СД так и не смогли избавиться от недоверия к Коху, считая, что он в трудную минуту может предать фюрера.