Мертвая петля для штрафбата - Антон Кротков

Константин взял слово и перед комиссией и сослуживцами предельно откровенно высказал всё, что он думает о негодяе. Вслед за Рублёвым против Кривошеина выступили и другие. В конечном итоге комиссия во всём разобралась. Правда, Кривошеину удалось непонятным образом избежать суда. Он отделался сравнительно легко: был понижен в звании и в должности. С бывшего майора также удержали месячное жалованье и лишили возможности поступать в академию, в которую он очень стремился.

Теперь Кривошеин ждал лишь удобного случая, чтобы поквитаться с Рублёвым. И вскоре такая возможность ему представилась.

Однажды вечером Константин приехал на аэродром, чтобы проверить, как техники починили его самолёт. Предстояли ответственные полёты, а накануне на истребителе Рублёва барахлила бортовая радиостанция. Своего авиамеханика Константин найти не смог, поэтому залез в кабину своего истребителя, включил радиостанцию и попытался самостоятельно настроить её. Всё это время он не замечал, чтобы за ним кто-то наблюдал. Но через несколько дней лётчика неожиданно вызвал к себе особист полка: поинтересовался настроением, зачем-то расспрашивал о жизненных планах, интересах. Разговор оставил очень неприятный тревожный осадок на душе. Просто так контрразведчик не станет любопытствовать: посещает ли офицер местные пабы, имеет ли знакомых среди немцев, нравятся ли ему американские фильмы и автомобили? Недавний штрафник почувствовал, как его потихоньку начинают затягивать в жернова оперативной разработки. Пока было только неясно, какое обвинение ему собираются пришить.

Правда, после этого разговора лётчика на некоторое время оставили в покое. Хотя вряд ли это можно было так назвать. Пытка ожиданием не менее страшна, чем побои на допросах. Первые недели Константин ни на минуту не забывал о зависшем над его головой топоре. Так прошёл месяц, второй, третий. За ежедневными служебными заботами душевная тревога постепенно рассеивалась. А тут случилось несколько радостных событий. Во-первых, за успешное участие в крупных манёврах полк был отмечен благодарностью главкома ВВС, а командир особенно отличившейся эскадрильи старший лейтенант Рублёв представлен к повышению в звании.

Но этой же ночью Константина арестовали. На допросе выяснилось: его обвиняют в намерении перелететь на боевом самолёте в американскую зону оккупации.

— Чушь какая-то! — было первой реакцией Рублёва.

Но в уголовном деле имелись показания Кривошеина, который состряпал донос, утверждая, что Рублёв через знакомых ему немцев достаёт западногерманские и американские газеты и журналы и тайно их читает. При обыске в комнате Рублёва оперативники действительно обнаружили толстую пачку иностранной прессы за книжным шкафом. Была также найдена авиационная карта с проложенным маршрутом до ближайшей американской авиабазы. Кто-то предварительно подбросил эти улики в комнату комэска.

Также следователь ознакомил обвиняемого с показаниями авиатехника Василия Шорохова, который утверждал, что видел, как поздно вечером, когда полётов не было, Рублёв тайно слушал по самолётной радиостанции американцев. Константин знал, что этот Шорохов когда-то обслуживал самолёт Кривошеина и с тех пор является дружком бывшего майора. Какой именно интерес связывает этих типов, Константин точно не знал. Правда, до него доходили слухи, что будто бы у Шорохова имеется тайная немецкая любовница — жена местного коммунистического «партайгеноссе». И через эту свою симпатию механик будто бы снабжает заместителя командира части свежими деревенскими продуктами, качественной европейской одеждой, предметами обихода с местного чёрного рынка.

Рублёв назвал следователю однажды услышанную им фамилию той самой немки. В ответ чекист грубо наорал на лётчика, запретив ему клеветать на честных людей. Тогда Константин попытался опровергнуть показания авиамеханика, резонно поинтересовавшись у следователя: каким образом Шорохов мог слышать, что именно слушает лётчик через надетые наушники. Но чекист не стремился к объективности. Ему важно было как можно скорее отрапортовать руководству о предотвращённом угоне самолёта к американцам. Константин в этом довольно быстро убедился. Разбирательство продолжалось меньше месяца. Военный трибунал лишил Рублёва офицерского звания и орденов. Он был приговорён к четверти века каторжных лагерей.

Помотавшись по пересыльным тюрьмам, Константин насмотрелся до тошноты на «благородство» так называемых «честных воров». Лихие, основательно тёртые жизнью, они чем-то напоминали товарищей Рублёва по штрафной эскадрилье. Но это было обманчивое впечатление. Худшей мрази Рублёву встречать не приходилось. Уголовники были даже омерзительней тех солдатиков на вышках, что устраивали между собой соревнование: кто первый подстрелит неосторожно приблизившегося к колючке зэка и получит в награду от командования дополнительную порцию сливочного масла на ужин, а если повезёт, то и месячный оклад в виде премиальных или даже внеочередной отпуск! Причём стреляли часовые запрещёнными женевской конвенцией разрывными пулями… Но часовые могли неделями караулить свой шанс, и в повседневной жизни об их существовании на вышках как-то забывалось.

Урки же всегда находились рядом. От их наглых цепких взглядов ничто не могло ускользнуть. Как только появлялась малейшая возможность чем-то поживиться, блатари по-хозяйски отбирали пайку у едва держащихся на ногах от систематического недоедания доходяг. И нельзя было даже намеком выдать своё несогласие с таким грабежом средь бела дня. Каждый «политический» знал: достаточно взглядом выразить немой протест — и стальное жало немедленно вонзится тебе в печень.

В суровый северный мороз эти люди-крысы под угрозой ножа раздевали в ледяных бараках немощных стариков-интеллигентов, обрекая их на мучительную смерть, проигрывали «фраеров» в карты, ломами выкорчевывали золотые зубы у «врагов народа», насиловали попавших к ним в руки женщин, «опускали» мужчин.

Блатные любили с озорной ухмылкой пырнуть ножом в живот первого встречного, если он не принадлежал к их касте. Просто так, без всякого повода: заради развлечения любой из этих выродков мог походя раскроить лихим взмахом арматурного прута череп какому-нибудь чудаковатому профессору и ещё цинично пошутить по поводу предсмертных судорог несчастного.

Впрочем, в основном они убивали ради выгоды, например, для того, чтобы пересидеть зиму в тёплом следственном изоляторе или перевестись подальше от прессующего блатных лагерного кума.

Но при этом урки обожали разговоры о справедливых законах своего воровского ордена. Они любили сентиментальные песни и атрибутику. Косте приходилось видеть на волосатом предплечье одного двуногого зверя, задушившего сокамерника ради ещё крепких ботинок, татуировку «Помню материнские ласки».

Откормленные, мускулистые, сбившиеся в крысиные стаи, уголовники чувствовали себя полными хозяевами внутри охраняемого часовыми на вышках периметра зоны. Даже лагерные администрации долгое время боялись эту тёмную злобную силу, заигрывая с ней, называя откровенных бандитов «социально близким элементом», натравливая их на «врагов народа».

Но наступил момент, когда руководство ГУЛАГа решило покончить с сильными конкурентами в борьбе за контроль над лагерным миром.