В прорыв идут штрафные батальоны - Евгений Погребов

— Хитра она у тебя, а толку? Ты ей чем помочь можешь? Котелок с баландой пошлешь? Я хоть матери деньги послать могу. Они мне здесь без надобности. А ты и этого не сделаешь, жмот потому что.

— Чё жмот-то? У меня жинка с дитем под Минском. Как освободят Минский район, так все до копейки им вышлю. Я на себя ни копейки не потратил. — Тимчук обиженно поджимает губы.

— Пошли, пошли! — не унимается Богданов. — Ты ей пошлешь, а примак пропьет и спасибо не скажет.

— Какой еще примак? Ты чё городишь? Моя ни в жизнь такого не позволит.

— Много ты знаешь. Вон их сколько пригнали. Сходи поспрашивай. Дрыхнет какой-нибудь кривой под одним одеялом с твоей жинкой и детей кривых клепает. Чтоб ты их не путал, когда вернешься. — Богданов вновь вооружился проволочным крючком и, ткнувшись к печке, зашелся кхекающим злорадным смешком. — Хорошо, я неженатый.

— Сволочной ты человек, Богдан. Не зря на тебя Витька обижается.

— Не-е, правда, Адам, чё ты делать будешь? Придешь домой — а у твоей Евы по хате пара пацанов бегает, один белый, другой левый. — Пошурудив в топке, Богданов довольно расхохотался.

Тимчук, темнея лицом, неловко потоптался на месте и толкнулся к выходу.

— Пойду за дровами схожу.

— Остудись! Остудись! — снисходительно сочувствует в спину Богданов.

* * *

Расставшись с Корниенко, Павел некоторое время наблюдал за строевым прохождением роты, потом направился в расположение второго взвода. Наметив выделить на завтра в помощь соседу бывший свой взвод, решил дождаться Маштакова и обсудить с ним план действий непосредственно на месте.

На посту у входа в землянку скучал знакомый мордвин Шапин, поступивший в батальон в разгар боев на белгородском направлении. Завидев командира, боец оживился.

— Хотел после смены до вас обратиться. А тут вы сами.

Шапин достал из-за отворота пилотки «бычок» сигареты, с облегчением закурил.

— Что за беда? Во взводе что-нибудь?

— Во взводе нормально. Вопрос у меня есть. Скоро нас до фронту отправят?

— По фронту скучаешь? Знаю не больше вашего. Как поступит приказ, так и отправят.

— Кто по фронту скучает? Мне справка нужна. Домой послать, чтобы жена льготой пользовалась.

— Справки в штабе выдают. В чем проблема?

— Не дают. Мне писарь разъяснил: не положено.

Потому как мы не солдаты, а штрафники. Наполовину тюремщики, значит.

— А ты ничего не путаешь? — усомнился Павел. — Может, недопонял чего? — С подобным вопросом ему сталкиваться еще не приходилось, и он засомневался в солдате.

— Може, недопонял, може, писарь темнит. Вы пограмотней меня будете — помогите.

— Хорошо. Буду в штабе — разберусь. Только фронт-то тебе зачем нужен? Думаешь, на передовой справки быстрее выдают?

— Комвзвода Маштаков приказ новый нам давеча объяснял. Не обязательно теперь до крови. Судимость снимут, если себя в бою как надо покажешь. Ай не так?

— Так.

— А там в нормальную часть переведут. В нормальной-то справку сразу выдадут.

Полторы роты у церкви в могилу зарыты, каждый день она на глазах у штрафников, забыть не дает, но никто себя вопреки очевидности такой вероятностью не обязывает, каждый в счастливый для себя исход верит.

— Значит, веришь в себя, солдат?

— Как не верить? Про смерть никому не дано знать, когда наступит, а живой, оборонясь, о светлом думает. Вас-то почему не отпустили?

— Срок у меня большой, солдат, — помедлив с ответом, потому что не был уверен, что поступает правильно, сказал Павел. — В штрафном повоевать еще надо.

— А я уйду. До фронту только доехать… — Шапин стер с губ прижигающие зольные остатки окурка. — Я вот, грешным делом, Федьке завидовал. Брат двоюродный. Он под броней был, трактористом в МТС работал. Напился пьяный и под свой же трактор угодил. Пока до больницы везли — отошел. А я уйду.

Разбередил незаживающую рану Шапин. Дошел до Колычева слух, что якобы его десятилетний срок заключения на решение Военного совета фронта повлиял. Взвод вольным строем возвращался с ученья. Едва раздалась команда разойтись, как ему навстречу метнулась фигура Махтурова.

— Паш, «Смерш» у нас троих мужиков арестовал. И Жукова тоже.

— Когда?

— Перед самым обедом. Забрали и увели.

— Ну и что? За грабежи и убийства у нас орденами не награждают. Что заслужили, то и получат.

— Паш, Жуков не причастен. Спит только рядом с Кисетом, но с блатняками не связан. Сам знаешь.

— Знать-то знаю. Но и смершевцы без оснований никого не трогают. Значит, есть за что.

— Какие основания, Паш?! Я за Кольку головой ручаюсь. По злобе кто-то на него показал.

— От меня-то ты чего хочешь? Я что, по-твоему, могу для него сделать?

— Как что? А комбат? К комбату иди!

— Ты думаешь, это так просто? Во-первых, «Смерш» комбату не подчинен. Они и Балтусу могут биографию попортить. Во-вторых, даже если идти к комбату — что я ему скажу? Что не виноват Жуков? Ну, ладно, скажу, а почему он мне верить должен?

— Потому что ротным тебя поставил.

— Силен аргумент. Прямо гаубичным накрыл.

— Дальше не гадай. Ты должен. И прямо сейчас, пока не поздно.

Павел колебался. Перспектива вновь предстать перед задерганным комбатом, рискуя повторно вызвать его недовольство собой, представлялась не только малопривлекательной, но и вообще бесцельной. Не до того сейчас комбату. Но и отказать другу тоже не мог. Махтуров, насупясь, другого не ждал.

— Ладно, пошли. Сначала в «Смерш».

В голове созрел план: если Жуков под арестом, на гауптвахте, попробовать через часового узнать, в чем конкретно его обвиняют. И только после этого идти к комбату.

Изнутри землянки, отведенной под гауптвахту, доносилось многоголосое лагерное заунывье:

А если заметят меня часовые,

Тогда я, мальчишка, пропал,

Тревога и выстрел,

Я вниз головою с баркаса упал.

Но подступиться ближе не удалось. Часовой на уговоры не поддался и к входу не подпустил. Пришлось ретироваться ни с чем.

На повороте к штабу столкнулись с командиром восьмой роты старшим лейтенантом Хариным.

— Твоих там сколько певцов? — поняв без слов причину появления Колычева в расположении хозяйства «Смерша», спросил Харин, здороваясь с Павлом. — По себе воют, сволочи.

— Моих трое.

— Трое! Ерунда. С меня за семерых комбат стружку снимал. А я рад. От самой погани освободился.

— Как комбат?