Десантники Великой Отечественной. К 80-летию ВДВ - Михаил Толкач

Письмо И.И. Рублева, рассказы П.С. Куклина вернули меня к разговору с В.А. Храмцовым. Речь тогда шла о фронтовом братстве, неповторимом, вероятно, и в какой иной жизненной ситуации.

– На войне в воздушно-десантных войсках командир и боец в равной степени рискуют жизнью, особенно в тылу противника, – говорил Виктор Аркадьевич убежденно, с нажимом, как человек, вынесший свое убеждение из пекла жизни. – Такая общность судеб сближает, сплачивает офицеров и солдат в одну дружную боевую семью. Конечно, ступени служебной иерархии сохраняются: есть старшие и младшие, но возникает внутренняя спайка, единое братство десантников, не зависящее от званий и рангов. Похожая монолитность бывает в коллективах моряков. И честь тут превыше всего!.. Они – лучшие представители своего народа. Его защищают. Его чтят, не дают в обиду.

Я хорошо помню, как осенью 1942 года, когда бригада уже воевала на Кавказе, к нам, «нелегальным», своим ходом добирались ребята, вылечившиеся в Подмосковье после ранений на Северо-Западном фронте. Все они хотели воевать только в своей родной части, которую готовы были разыскать даже на краю света.

«Как я уже писал, в тылу фашистов мне пришлось быть при штабе 2-го отдельного парашютно-десантного батальона МВДБ-1, – продолжал воспоминания бывший парашютист М.А. Главатских. – Вообще-то нас с Вениамином Бывальцевым определили поварами. Я и в пограничниках был в такой должности. Повара – смех один. Если нечего варить, какие повара?.. Винтовку наперевес – и в атаку. Самый тяжелый бой запомнился мне за Малое Опуево. Накрошили оккупантов порядком. И меня ранило в руку и предплечье с переломом кости. Ну, думаю, Митрофан, отжил свое, оттопал по земле. А всего-то двадцать годиков с небольшим хвостиком. Эх, едят тя капуста!.. В кругу десантников уговор был: не бросать товарища. Вот и таскали меня на лотке друзья. Ни много ни мало – четверо суток!.. И моего дружка закадычного, Вениамина Бывальцева из Удмуртии. А передвигались батальоны потому, что после Опуева немец озверел вовсе, снует в небе, высматривает и хлещет чем попадя – пулей, бомбой, огнем орудий, пехоту наводит на нас…»

«В тылу неприятеля, – продолжил рассказ В.А. Храмцов, – прямо скажу, в тяжелейших условиях, сразу была видна цена каждому – кто чего стоит на самом деле… Мы, рядовые участники лыжного рейда по тылам фашиста, не были бездумными исполнителями воли своих начальников. И расторопность, и инициатива, и смекалка, и критика в допустимых пределах – все было у нас в ходу. О командирах мы имели свое мнение, оно зависело от того, каким был в бою человек, в общении с бойцами.

В моей памяти, скажем, Александр Ильич Мачихин запечатлелся как бесстрашный офицер-политработник, за которым смело и спокойно можно было идти в огонь и воду. Он, как мог, а мог он многое, помогал десантникам обрастать опытом. Тогда, в марте – апреле 1942 года, заметно сказывалось отсутствие навыков поведения в окружении врага. Даже в мелочах. В боевых условиях, как известно, цена мелочи – это нередко цена жизни. Как-то, возвращаясь из разведки в бригадный лагерь, я неожиданно стал натыкаться на тела убитых. Меня поразило, что все они были в летных шлемах, не прикрытых капюшонами маскировочных костюмов. Очевидно, десантников караулил вражеский снайпер. Убивал выборочно. Целил только тех, кто был в шлеме, заведомо в командиров. И мне стала понятна ярость комиссара А.И. Мачихина, с которой он обрушивался на «франтов», не желавших менять летный шлем на обычную шапку-ушанку. Ведь сперва нам показалось, что комиссар бригады сухой служака, соблюдавший букву инструкции. И кто остался жив – помнит его. А кто остался при своем мнении, поплатился собственной жизнью…»