Если кто меня слышит. Легенда крепости Бадабер - Андрей Константинов

На её смех обернулась Кира, быстро глянула на лица Виолы и Бориса, что-то такое поняла и спросила едко:

— Так мы репетировать идём или куда? В хохотушки играть? Что называется — пусти лису в курятник. Боря, милый, ты её не знаешь — она у нас заслуженная сердцеедка РСФСР.

— Что?! — Виола гневно сверкнула глазами и по-цыгански гортанно сказала Кире что-то обидное.

Кира тут же ответила, и вот так, под перепалку — наполовину шуточную, наполовину серьёзную, — они и вошли в актовый зал… С тех пор так и пошло — Борис жил от репетиции до репетиции, встречал и провожал Виолу, пытался преодолеть дистанцию и получить номер её телефона, а она всё переводила в шутки. Хотя бородач из «Волги», привозивший и отвозивший девушек, посматривал на Бориса уже вполне серьёзно. Нехорошо так посматривал. Да и Кира, поглядывая на них, только головой покачивала, мол, не к добру, ребята, вы эти игры затеяли, ох, не к добру…

Как ни странно, нараставшее эмоциональное напряжение не мешало работе над спектаклем, а наоборот, скорее помогало: и Борис, и особенно Виола играли и пели необыкновенно проникновенно, с подъемом и заражали своей энергией всех остальных… Глинский и оглянуться не успел, как дело уже к генеральной репетиции подошло. На неё, кстати, вновь заявился тот давешний товарищ из ЦК, решивший, так сказать, проверить всё «вживую».

Посмотрев прогон, чиновник в восторг не пришел. Нет, пели-то ребята неплохо, но вот «чилийки»… Виола и Кира на генеральную репетицию вместо привычных джинсов надели «а-бал-денные» короткие белые платья, под которыми и сверхдефицитные по тому времени колготки тоже воспринимались как вызов социалистической нравственности. А уж высокие каблуки? И всё это великолепие, по мнению уполномоченного партией товарища, как-то не очень подходило для драматических сцен о героически погибших Сальвадоре Альенде и Викторе Хара. И вообще… Откровенной чувственности и гендерного взаимопритяжения в спектакле было решительно больше, чем политического пафоса и классовой непримиримости…

Курсант-постановщик откровенно растерялся и не знал, что и возразить. Все разволновались — столько времени потратили, столько сил… Неужели напрасно? Положение спас Борис. Он с непонятно откуда взявшимся красноречием выступил перед гостем из ЦК, убеждал его, что «образы прекрасных чилиек символизируют светлое будущее чилийского народа, борющегося против империалистического засилья». А подкрепил своё пламенное выступление ещё и напечатанной в журнале «Огонёк» репродукцией картины Ильи Глазунова, как раз и посвящённой Чили. А на этой картине, как ни странно, была изображена девушка, удивительно похожая на Виолу. И даже почти в таком же коротком белом платье. Глазунов оказался последним гвоздём в гроб идеологических сомнений. Дело в том, что уже тогда, несмотря на весь свой «фрондизм», он пользовался неформальным расположением чиновников от культуры. Так что спектакль со скрипом, но разрешили. Когда начальник политотдела института под ручку с цековским гостем чинно удалились из зала, вся актерско-курсантская братия закричала «ура!» и принялась качать Бориса. А он и не возражал. Отдался, так сказать, заслуженному триумфу. Скромный такой герой, спасший плоды совместных трудов. Курсант-постановщик потрясал «Огоньком», гладил себя по стриженой голове и заливался счастливым детским смехом:

— Нет, Боб, ну ты даёшь! А главное — Глазунов! Глазунова-то ты где откопал?!

Глинский загадочно молчал. Ну не объяснять же всем, что репродукцию он увидел буквально накануне чисто случайно — на столе у всё той же Людки-Латифундии в спецфонде… Ну и забрал с собой, потому что чилийка на Виолу похожа, а о прочем Борис в те дни и не думал. Виола быстро и по-хозяйски отобрала у постановщика журнал с Глазуновым, а когда Бориса поставили наконец-то на пол, поцеловала его в щёку. Под аплодисменты. Кира, впрочем, сделала то же самое. Причём её-то поцелуй был даже более долгим и пришёлся ближе к уголку рта Глинского — что также вызвало аплодисменты.

А через несколько дней состоялась премьера. Несмотря на все треволнения и мандраж артистов, она прошла с оглушительным успехом. Несколько песен-арий пришлось даже исполнить «на бис». Переполненный зал хлопал аж стоя, а начальник политотдела аплодировал громче всех и гордо посматривал на воодушевлённых зрителей, всем своим видом показывая, что и он внёс в спектакль посильную лепту. Постановщик даже пытался вытащить его на сцену, но полковник предпочёл скромно остаться в партере. Потом, за кулисами, естественно, отметили успех. Глинский не притронулся к «контрабандным» шампанскому и даже коньяку, а вот Виола выпила несколько рюмок. Кира, кстати, тоже — на брудершафт с постановщиком… А потом…

Потом Борис просто тупо похитил Виолу. Он заранее подогнал свой «жигулёнок» прямо к клубу под предлогом разгрузки-погрузки реквизита к спектаклю… Остальное было делом техники. Дежуривший за КПП в «Волге» бородач дремал и ничего не заметил.

Глинский мигом доехал (нет, долетел) до дома. Отец, как обычно, был в командировке, мама — на даче… Целоваться с Виолой они начали ещё в машине, на повороте к Фрунзенской набережной перед домом Бориса — и долго-долго не могли оторваться друг от друга. А когда они всё же вышли из автомобиля, Виола неожиданно засмеялась:

— Всё-таки подвёз… Ты всегда добиваешься своего?

Борис ничего не ответил, взял её за руку и повел в квартиру, задыхаясь от переполнявшей его страсти. В квартире они выпили уже вместе хорошего коньяку из отцовского бара, Борис зажёг фигурную рижскую свечу и поставил на магнитофоне главный хит года — «Souvenirs» Демиса Руссоса. Когда он начал её раздевать, она слегка посопротивлялась, потом прерывисто задышала и… В ней была та степень податливости, которая сразу позволила Борису почувствовать себя мужчиной. Словно не был он, по сути, зелёным, неопытным юнцом… Они не спали всю ночь, буквально изнурив друг друга бесконечными ласками… Под утро Виола, всё же сделав над собой усилие, оторвалась от него, отползла на край широкой родительской кровати и прошептала, задыхаясь:

— Всё… всё! Не могу больше… Ты так убьешь меня. До смерти за… любишь… Мальчик мой… Я думала, так только цыгане… могут.

Борис блаженно щурился, прислушиваясь к истомной лёгкости, наполнившей всё тело. Виола, не стесняясь наготы, встала и, покачиваясь, прошлась по квартире. У портрета четы Глинских, где Владлен Владимирович был изображен в парадной форме, она остановилась и долго, меняя мимику губ, рассматривала его.

— М-да… Артистка-цыганка и генеральский сын. Есть в этом что-то… мелодраматическое и… старорежимное.

— Почему? — не понял шутки Борис. Ему было не до шуток, он всё воспринимал слишком обострённо. Виола улыбнулась с лёгким, едва заметным оттенком горечи:

— Сладкий мой… А ты не знаешь, что до революции офицерское собрание не одобряло альянсов с артистками? Их приравнивали к гувернанткам и маркитанткам. И даже хоронили за кладбищенской оградой… Про «пятый пункт» я просто молчу — евреек и цыганок любить можно было только тайно.

Глинский вскочил с кровати и подошёл к ней, обнял, начал успокаивающе поглаживать: