Солдат великой войны - Марк Хелприн

– Я?

– Да, ты. Ты начал жить. Это логично и объяснимо в той же степени, как и то, что после смерти тебя будет ждать сюрприз: вторая жизнь.

– Вы так думаете? – спросил Николо, надеясь, что Алессандро все знает и сможет ответить на собственный вопрос прямо здесь и сейчас, потому что Алессандро, в конце концов, старик и, как думал Николо, может видеть недоступное остальным.

– Не знаю, но думаю, я имею право оставить решение, как мне умереть, за собой: не пытаться брать под контроль то, что придется немедленно отдать, но объединить свою жизнь, придать ей законченную форму, подтвердить, наконец, что все происшедшее – не воля случая, почтить то, во что я верю, и, возможно, в последний раз, пусть это уже ничего и не значит, выразить свою любовь. Николо, я наслаждался твоей компанией по пути в Монте-Прато, твоя энергия вливалась в меня и будила душу, которая уже собиралась заснуть, но это я могу проделать только в одиночестве. Я устал, и солнце уже встает.

* * *

– Вы хотите, чтобы я ушел? – спросил Николо.

Алессандро медленно покачал головой.

– Тогда я останусь.

– Нет.

– Почему?

Алессандро улыбнулся.

– Ладно, я уйду. – Он не хотел уходить, и не потому, что мог понадобиться Алессандро. Сомневался, что ему понравится идти в одиночку, не просто без старика, но без истории, которую рассказывает старик. И хотя он понимал, что придется прожить немалую часть собственной жизни, прежде чем он сможет понять жизнь Алессандро, он уже знал, что Алессандро совершил героический поступок: несмотря на все случившееся, сохранил любовь живой, и вот с этим Николо никак не хотелось расставаться.

Он представил себя на дороге: как возвращается по их следам, потом идет своим путем. И хотя он знал, что идти предстоит по жаре, его пробирала дрожь.

– Что теперь будет? – спросил он.

– С кем?

– С вами. Со мной.

– Это просто, – ответил Алессандро. – Я умру, а ты повзрослеешь. Из того, что я рассказал, тебя ничего не отпугнуло, так?

– Нет.

– Я так и думал. Ты, несомненно, жаждешь боли мира точно так же, как любви женщины.

Николо спорить не стал. Так оно и было.

– Со временем, возможно, решимости у тебя поубавится, но ты прав в том, что пока тебе этого так страстно хочется. Если не сейчас, то потом уже никогда.

– Я не совсем понимаю.

– Поймешь. Думаю, ты проснешься, как проснулся я. Когда ты примешь решение вскочить в автобус, как бы ему ни хотелось оставить тебя позади, ты сможешь его удивить.

– Синьор, это может показаться смешным, но я хочу что-нибудь сделать для всех людей из того времени, о котором вы говорили. Очень хочу, но не могу, ведь так?

– Но ты сможешь. Это просто. Ты можешь кое-что сделать: ты можешь их помнить. Просто помнить. Думать о них, как о людях из плоти и крови, а не как об абстракциях. Никаких обобщений по части войны и мира, в которых растворяются их души. Никаких уроков истории от их имени. Их история закончена. Помни их, просто помни – все эти миллионы, – ибо они были не историей, а только мужчинами, женщинами, детьми. Вспоминай их, если сможешь, с симпатией, вспоминай, если сможешь, с любовью. Это все, что от тебя нужно по их части, и все, о чем они просят.

Когда Николо собирал немногие вещи, которые намеревался взять с собой, его сокрушали чувства. Даже в столь юном возрасте, работая на самолетном заводе, он, случалось, плакал, и тогда отец обнимал его, как маленького. Он удивлялся, как быстро это происходило и как естественно, и как отец радовался тому, что может помочь. Так что Николо не смог, хотя и пытался, сдержать слез. Сдерживал их, сдерживал, а когда больше уже не мог сдерживать, сдался.

Алессандро смотрел на него, и на лице читалось понимание.

– Николо, ты хороший мальчик, ты очень хороший мальчик. Я бы хотел тебя обнять, как обнимал сына, но не могу. Это должен делать отец. Что же касается меня, я это делал много лет назад. Больше не могу.

– Я понимаю, синьор. Понимаю. – Николо провел рукой по лицу, медленно взял себя в руки, поднялся, глубоко вздохнул, откашлялся. Эмоциональная буря пролетела быстро, и теперь он успокоился.

– Я могу оставить вас здесь? – спросил он.

– Обо мне не беспокойся, – заверил его Алессандро. – Не беспокойся.

– Хорошо. – Николо взмахнул «дипломатом» Алессандро, держа его за лямки.

– Он мой, но ты можешь оставить его себе, если хочешь.

– Я забыл. – И Николо опустил «дипломат» на землю.

Алессандро начал подниматься.

– Не вставайте, не вставайте, – попытался остановить его Николо.

– Все нормально, – возразил Алессандро. – Я пойду вниз по холму, где больше солнца. – С огромным трудом он выпрямился в полный рост, но его качало, и Николо это видел.

Шагнул к старику, и они обнялись.

– Не заблудись, – напутствовал его Алессандро.

* * *

Ему оставалось самое простое, что только могло быть в этом мире. Хотя каждый шаг давался с трудом, пока он продирался сквозь кусты на открытое место, Алессандро ощущал удовлетворенность, ведь он наконец-то приближался к вратам, которые представлял себе и о которых размышлял всю жизнь. Теперь размышления чудесным образом становились арией, и звонкое пение поддерживало его. Он полагал, что источник пения – память, но его потрясала чистота и сила звука. Он всегда считал, что пение, пусть хоть на миг, позволяет сбросить бремя мирской суеты, и теперь его это не удивляло, он готовился подняться или упасть, возможно, даже оторваться от земли, чтобы услышать сливающиеся голоса, такие мелодичные, звонкие и прекрасные, что все тяготы прошлого благодаря им без всяких усилий поднимаются, точно судно в шлюзе.

Да, это была не та простая и прекрасная песня, которую он мечтал услышать всю жизнь, такая прекрасная, что к ней он мог продираться сквозь сосны и лавр, ломая столько сухих веток, что треск напоминал лесной пожар. Человек, который когда-то поднимался на тысячеметровые вертикальные скалы, гладкие, как бетонная плита, теперь с трудом спускался по уступам и ступеням, высотой не доходивших до колена. Воздух был пропитан запахом листьев и сосновых иголок, которые он давил ногами: эти ароматы поднимались и растекались во все стороны.

Когда Алессандро выбрался на открытое место, он дышал так тяжело, будто финишировал после забега, но дыхание заботило его меньше, чем взрывы в сердце, которые он так явственно ощущал, а иногда возникало удивительное чувство невесомости, когда сердце словно останавливалось.

Держа трость за ручку и середину, точно весло каноэ, Алессандро сел. Его пальцы побледнели, потому что организм не получал достаточного количества кислорода, но для того, чтобы это понять, на пальцы ему смотреть не требовалось. Он так ослаб, что мысли забурлили, начались видения, вихрем вырываясь из памяти, напоминая листья, которые порыв ветра поднимает со склона холма. И он подумал: «Господи, позволь мне на миг вырваться из умирания, чтобы понять, где я».