Звезда упала - Владимир Алеников

Почти ничего не изменилось в их отношениях за два прошедших месяца. Он ещё пару раз приезжал, опять пытался говорить с ней, но эти разговоры кончались ничем, Вера замыкалась, плакала, и Генрих, раздосадованный, уходил, проклиная про себя чёртово славянское упрямство.

В конце концов, он решил ждать, оставить её в покое на какой-то период. Главное, что она рядом, под его надзором, он видел и слышал её ежедневно.

А ждать он умел, ему не привыкать. И потом в данном случае ожидание не могло долго продлиться, в этом он был уверен. Время работало на него, немецкая армия одерживала победу за победой. А победителей ведь не судят, им сдаются на милость, им подчиняются, отдаются. И уж тем более им отвечают любовью на любовь. Так заведено в мире, так будет и у них, просто надо ещё немного потерпеть, вот и всё.

Вера исправно ходила на работу, тщательно выполняла всё, что от неё требовалось. Со Штольцом держалась хоть и сухо, но уважительно, соблюдала субординацию, упрекнуть её было не в чем. Подарки и продукты не принимала категорически, со спокойным достоинством возвращала обратно.

Он был начальником, захватчиком, варваром.

Ничего не поделаешь, она вынуждена подчиняться, тянуть эту мучительную ежедневную лямку. А как человек Генрих Штольц перестал существовать для неё в тот злосчастный вечер.

Тщательно постиранное тёмно-голубое платье в белый горошек она в конце концов уничтожила. Поняла, что всё равно никогда уже не наденет его. Вынула однажды из шкафа и с ожесточением стала резать платье на мелкие кусочки. Потом опомнилась, не дорезала, покидала всё в печку. Не хотела, чтобы хоть что-то напоминало ей о произошедшем.

Вера твёрдо решила — как бы ни было тяжело, она должна выдержать то, что на неё свалилось, вынести всё ради Миши, ради Наташи, в конце концов.

Она нужна им, они не выживут, погибнут без неё. Поэтому она всё вытерпит — настойчивые вздохи Штольца, косые взгляды односельчан, насмешливую кривую ухмылку Петера Бруннера. По сути, её беда ничтожна по сравнению с бедой, которая накрыла всю страну. Она не имеет права думать только о себе. Она переживёт, выдюжит !

Однако к середине ноября у Веры появились нехорошие подозрения. Никак не наступали месячные, шла уже недельная задержка, к тому же её стало клонить в сон, постоянно хотелось есть.

Теперь она всё тяжелее вставала по утрам. На улице был постоянный мрак, холод, который нисколько не бодрил, а утомлял, тяжелил голову, упорно, как враг и насильник, норовил пробраться под одежду.

В один из таких мрачных тёмных дней Вера в обеденный перерыв вновь, как она часто это делала в последнее время, прибежала в больницу, к Наде.

Надя стояла в вестибюле, смотрела через окно на прыгающих по снегу серых нахохлившихся ворон. Вороны тоже мёрзли, были голодны, искали пищу, но в отличие от неё находились тут добровольно, могли улететь отсюда, куда им заблагорассудится, в любую минуту. А с другой стороны — куда лететь?.. Было совсем непонятно, что происходит за пределами их посёлка. Взяли ли немцы Ленинград?.. А может быть, уже и Москву?!

Надя гнала от себя эти страшные мысли, даже с Верой, в их редкие встречи, говорили о войне осторожно, с опаской, словно боялись усугубить беду, произнося какие-то лишние опасные слова.

На другом конце вестибюля хлопнула ведущая в приёмный покой дверь, раздались поспешные шаги. Надя обернулась, с тревогой смотрела на приближавшуюся подругу, бессознательно отмечала круги под глазами, серое, измученное лицо, бескровные губы. Вера выглядела скверно, почти так же, как в тот день, когда пришла рассказать о насилии.