Владимир Богомолов. Сочинения в 2 томах. Том 2. Сердца моего боль - Владимир Богомолов

Части бригады, транспорт, оборудование, топливо и грузы с расчетом до следующей навигации — сюда везли все, кроме воды, — высадились и разгрузились на пустынном берегу: клочке каменистой земли, где, казалось, со времени открытия ее русскими землепроходцами за три века больше не ступала нога человека.

Над головой мглистое серое небо и на сотни километров до самого горизонта — ни деревца, ни кустика, ни даже пожухлой травинки!

Надо было привыкать к темноте, надо было привыкать к ежедневной изнурительной работе невзирая на погоду: в кирзовых рукавицах, натирая кровавые мозоли, кайлить под толстым слоем льда землю, вгрызаясь в грунт, вбивать сваи, ставить палатки, рыть ямы, котлованы, землянки, чтобы укрыться, заползти, залезть в любую щель до наступления метелей и морозов.

Надо было привыкать к здешнему климату. Зима в 1945 году пришла рано. Начались несусветные пурги: видимости никакой, кругом молочная беснующаяся мгла, острые струи снега бьют, хлещут по глазам, лицу, проникают во все щелки одежды, карманы, обувь. Порывы колотуна-хиуса — самого злого ветра Северного полюса — сбивают с ног: барахтаешься в снегу и все глубже увязаешь в обволакивающей массе, ветер захлестывает дыхание, лепит в глаза. Пурги разыгрываются неожиданно: еще час тому назад небо было безоблачным, лишь где-то у самого горизонта ворошилась одинокая серая тучка да ветер несмело тянул легкую поземку. И вот полная кутерьма, не видно ни зги, исчезает грань между землей и небом.

Во время пург теряется счет времени, все уползают в свои норы, а каждый день начинается занятиями с личным составом: как вести себя во время пурги. На всю жизнь запомнил некоторые из наставлений и практических советов: «Тундра боится сильных, а пурга — не боится», «не бойся пурги: если она тебя застала в тундре — вырой ямку, ложись и заройся в снег, экономь энергию, пережди и не паникуй», «опасайся отстать от группы и остаться в тундре в одиночку», «стал замерзать — иди быстрее».

Надо было привыкать к тесноте и отсутствию элементарных бытовых удобств. В эту первую зиму даже старшие офицеры жили в норах-землянках и палатках совместно с бойцами и в мороз и пургу отправляли естественные нужды не выходя из них.

Но к холоду привыкнуть было невозможно. В жестокие морозы пар от дыхания мгновенно замерзал, превращаясь в кристаллики льда, которые забивали нос, рот, затрудняя дыхание и образуя вокруг головы диковинный шуршащий шар: сталкиваясь друг с другом, они производили легкий шорох — бойцы прозвали его «шепотом звезд».

Даже металл и тот не выдерживал сильных морозов, становясь хрупким и ломким, а наша славная боевая и транспортная техника с надписями на бортах «Мы были в Варшаве, в Берлине, в Харбине», «Мы славяне, и мы победим!», продрогшая, бесполезно покоилась, ржавела и гнила под трехметровым слоем снега^[65] .

Из-за строжайшей экономии угля мы и в своих укрытиях страдали от холода: спали не раздеваясь, тесно прижавшись, согревая друг друга остатками тепла своих тел; железная печурка остывала через час после топки и температура в землянках, и особенно в палатках, ночью не превышала пяти градусов. Мерзли так, что просыпались от стука собственных зубов. Пар от дыхания в виде инея покрывал стены палатки, оседал на одежде, лице, и поутру, с трудом разлепив глаза, бойцы шутили:

— Если иней на подушке — значит, пора менять белье!

В нашей монотонной жизни на Чукотке было всего два праздника: когда впервые появлялось солнце, предвещая окончание полярной ночи, и начало навигации — приход первых кораблей.

Как выяснилось впоследствии, нас на Чукотке ждали не только бытовые и климатические трудности, нас подстерегали мучения и другого рода.