Владимир Богомолов. Сочинения в 2 томах. Том 2. Сердца моего боль - Владимир Богомолов

Подполковник был из Карлхорста, предместья Берлина, которое в войсках именовали по-русски — Карловкой. Там, в Карловке, менее трех недель назад был подписан акт капитуляции Германии, по слухам там якобы сейчас находился штаб фронта^[55], и будто бы туда тайно, с соблюдением всех мер предосторожности, прибыл товарищ Сталин, чтобы лично руководить розыском Гитлера, хотя последний, как были убеждены цивильные немцы, скрылся в Латинской Америке или в Японии, чтобы, выждав подходящий момент, вернуться в Германию и овладеть ситуацией.

С фужером в руке, полным водки, Алексей Семенович поднялся, напыжась обвел строгим взглядом сидевших за столом, выждал, пока воцарилась тишина, и веско, громким командным голосом заговорил:

— Я предлагаю стоя выпить за всех погибших, за пролитую Россией великую кровь, выше которой ничего нет и быть не может! — и с легкостью опрокинул фужер водки, как выпил бы стакан воды.

Без передышки на закусывание он продолжил:

— Следующий тост я предлагаю выпить за нас, за русское офицерство!.. Честь офицера — это готовность в любую минуту отдать жизнь за Отечество! Теперь, когда мы выиграли войну, офицерскому корпусу предназначена руководящая роль не только в армии, но и в духовной жизни народа. Однозначно!.. Офицерский корпус был и останется лучшей, привилегированной частью общества!.. И ни о каком равенстве не может быть и речи, потому что все равны только в бане! А стоит выйти в предбанник и одеться, как все становится на свои места... По ранжиру, по субординации!.. И на левом фланге после младших лейтенантов располагаются штатские, кем бы они ни были — профессорами, академиками или даже наркомами!.. За нас!.. За русское офицерство, выше которого ничего нет и быть не может!

Такого тоста я еще никогда не слышал, хотя подобные схожие суждения не раз высказывал Володька. Я не сводил глаз с Алексея Семеновича, слушал с напряженным вниманием, чтобы все значительное запомнить и позже для памяти записать. Особенно мне понравились слова о том, что офицерский корпус, к которому и я, по счастью, принадлежал, был и останется «лучшей, привилегированной частью общества», а также замечательное по своей истинности изречение, что «выше русского офицерства ничего нет и быть не может».

Чувство собственного достоинства и гордости наполняло меня, и так хотелось чокнуться с подполковником Алексеем Семеновичем, но этой чести он удостоил только Аделину и Володьку, а в мою же сторону и не посмотрел, и мне пришлось чокаться по соседству с Матреной Павловной и Тихоном Петровичем, продолжавшим не переставая закусывать, — он накладывал себе в тарелку и уплетал все, без передышки, звучно жевал даже тогда, когда произносились тосты, что делать офицеру, безусловно, не следовало.

Наблюдая и слушая подполковника Алексея Семеновича, я уже отметил (про себя), что Володька, несомненно, ему подражал и многое у него заимствовал, в частности, выражения: «Намек ясен» — в вопросительном или утвердительном смысле, «Ваша кандидатура будет учтена при распределении медалей», «Однозначно!»; слышал я от Володьки и о «руководящей роли офицерского корпуса», правда, в отличие от Алексея Семеновича, Володька говорил не «в духовной жизни общества», а «в культурной»...

— А если завтра час «Ч»^[56] и придется рвануть на Запад?.. Через Эльбу и Францию к Ла-Маншу... В чем купаться в Атлантике будете? — строго и укоризненно спросил подполковник. — Голышом?.. Россию позорить? — Его лицо выразило возмущение. — Своими мохнатыми... — Он осекся, не договорив, но я сразу понял, что он хотел сказать.

За столом наступила тишина, даже закусывать перестали.

— Как — к Ла-Маншу?.. — пытаясь улыбаться, удивленно проговорил майор. — А эти... американцы и англичане... Ведь они наши союзники... И товарищ Сталин в своих приказах называет их союзниками... Как же так?

— Сегодня... — подполковник посмотрел на часы, — в двадцать один ноль семь, они — наши союзники! А что будет завтра или даже через час, это еще бабушка надвое сказала!.. Особенно англичане... Даже в Карловке нет полной ясности. Однако есть данные, от которых не отмахнешься!.. Они не разоружили сдавшиеся немецкие части и, более того, сохраняют их организационно. С какой целью?!. Так что главное — ни на минуту не расслабляться!.. Намек ясен?

— Ясен... — в полной тишине растерянно проговорил майор и неожиданно по-детски простодушно улыбнулся. — Лично мне плавки не нужны. Я не купаюсь... Редикулит, — объяснил он, поведя рукой назад, за поясницу. — Предпочитаю баньку... С веничком... Ну, а чтобы обеспечить всех плавками или трусами, — это нам по силам.

Там, наверху, в Карловке, куда, как говорили, лично приезжал товарищ Сталин, они всё знали. Сообщение о поведении союзников и возможном предстоящем броске к Ла-Маншу было ошеломляющей, чрезвычайно важной новостью, но обсудить все это следовало завтра, на свежую голову. А мы-то с Володькой и Мишутой намылились в военную академию и охотно представляли и обсуждали свою будущую распрекрасную жизнь в Москве. Возобновление боевых действий меня не пугало, просто неожиданно все это получалось, в любом случае надо было немедленно усилить подготовку роты.

Я знал, что из нижнего белья нам положены рубаха, кальсоны нательные, а военнослужащим женщинам — панталоны трикотажные без начеса летом и с начесом — зимой... А плавки там всякие и трусы ни одним приказом не положены.

— Товарищ подполковник, — начал я. Мне очень хотелось сообщить ему, что у меня есть плавки, а точнее, трусы, и я могу купаться хоть в Ла-Манше, хоть в Атлантике и не позорить... — Разрешите доложить?

— Кто это? — спросил Алексей Семенович, посмотрев на меня тяжелым, неподвижным взглядом.

— Старший лейтенант Федотов — мой друг, командир разведроты дивизии. Я же вам о нем рассказывал!

— Намек ясен! Лейтенант! Ваша кандидатура будет учтена при распределении медалей, — ответил он. — Сидеть! — вдруг скомандовал мне подполковник: оказалось, что я, испытывая особое благоговейное отношение к нему, обращаясь, невольно поднялся и стоял, вытянув руки по швам; теперь, повинуясь его приказанию, сел, готовый сообщить о плавках сидя, но он, взяв графин, наливал водку в свой фужер и уже не смотрел в мою сторону.